<p>
— Я и ты идти к большой храм под красный крыша. Мы идти к великий мудрый шаман храма огня. Великий шаман слышать мои слова. Я говорить великий шаман, что я, Варр-Орх'Грраш, не хотеть война с люди. Я говорить — хватит. Если люди не хотеть мир, мы быть воевать как и приходить воевать. Мы убить много люди и убить ещё много. И люди убить много наши воины. Но я говорить — когда падать снег и вода стать лёд, все умирать на остров. И люди, и орки.</p>
<p>
Его низкий голос упал куда-то в нутряные глубины, и от его звуков у меня волосы на макушке зашевелились.</p>
<p>
— Приносящий дожди сделать так что орки и люди стать как два варга грызть один другой и упасть, и вязнуть в большая топь. Если они не разжать зубы, они тонуть. Если они хватит пить кровь, они выйти на твёрдый земля и быть живы. Это и быть равновесие, человек храма. Нам выбирать — тонуть или жить. Я решить жить. Я думать, большой шаман огня тоже решить жить.</p>
<p>
Он вздохнул так мощно, что огонь, дрогнув, метнулся от него прочь, но тут же выровнялся.</p>
<p>
— А как же приказ, Варр-Орх'Грраш? — я всё же осмелился спросить его об этом.</p>
<p>
— Я приводить мои воины за победа. Так быть всегда. Я называть их братья не так что это красивый слова. Они верить Варр-Орх'Грраш. Они хотеть победить, не сдохнуть в болото, не харкать кровь, не стыть в пещера от голод. Я решить, что так не подобает умирать мои братья. Люди решать, подобает ли им гнить в ракушка у моря. Я хотеть от тебя идти к большой храм за стена. Мои воины быть здесь. Я быть без оружие. Ты говорить с люди на стена, и ворота стать открыты.</p>
<p>
— А ты не боишься, что тебя там порвут на куски голыми руками?</p>
<p>
Он расхохотался, и вся пещера загрохотала, как огромная глотка.</p>
<p>
— Я — нет. Решить жить — не значит быть трус. Если ты говорить нет, Од-до, ты уходить как пожелать, и никто не убивать мой гость. Варр-Орх'Грраш дать слово.</p>
<p>
— Я пойду с тобой...</p>
<p>
Не подобает человеку быть глупее варга и кровожаднее демона.</p>
<p>
— Скоро быть ночь, Од-до. Мы ходить к храму, когда быть утро и встать солнце. Солнце!</p>
<p>
Он, улыбаясь, мохнатой лапищей хлопнул меня по плечу, да так что у меня онемела рука и потемнело в глазах. Помалкивающие до того орки зарокотали и зарычали вдруг разом со всех сторон.</p>
<p>
— Ты слышать дождь, Од-до?! Я не слышать. Подумать — завтра мы открыть глаза и видеть солнце!</p>
<p>
Я хотел было сказать, что за разговорами его горластых воинов не расслышать и камнепад, не то что какой-то дождик, но промолчал, только кивнул.</p>
<p>
Радушный хозяин пещеры ещё пытался напичкать меня "хорошим мясом", но я уже был не в силах двигать челюстями. Навалилась усталость, придавила, скомкала и сломала меня.</p>
<p>
Как гостю мне постелили "лучшую шкуру". Необъятную, косматую, посеребрённую матёрой сединой шкуру мракориса. Я уткнулся лицом в тёплую кудлатую вонь и заснул как убитый.</p>
<p>
Помню, как я и Варр-Орх'Грраш, обласканные нежным осенним солнцем, долго ждали у врат обители, когда за стенами докипит разноголосое варево мнений. Помню, звонкий голос господина Сержио, кричащего "открыть ворота!.. пошевеливайтесь, доходяги!", помню бледные изумлённые лица братьев и ледяной взгляд "великого шамана храма огня" — Верховного жреца, магистра Пирокара.</p>
<p>
Переговоры растянулись на несколько дней. Что на них происходило, мне, простому "ученику шамана-лекаря", доподлинно не ведомо. Наместник Хаген долго упирался, якобы вплоть до того, пока его чуть не поколотили его же дюжие подчинённые, устав сдерживать негодование жаждущих вырваться из осадного заточения островитян. Но мятежного землевладельца Онара не пришлось долго уговаривать покинуть разваливающийся на глазах старинный горный форт. Этот не привыкший к витанию в облаках двужильный строптивец не видел ничего для себя зазорного в том, чтобы договариваться хоть с орками, хоть с демонами. Главное, чтоб те понимали — дабы иметь право на кусок хлеба и тёплый ночлег, должно горбатиться от зари до зари.</p>
<p>
А горбатиться пришлось и тем, кому таковая участь и в кошмарах не снилась.</p>
<p>
Отступила вода, обнажая мертвенное опустошение земли.</p>
<p>
Но мы выжили. Мы и они. Они и мы. Потоки горячего пота, которые лились на стынущий в ожидании зимы остров чудес, смешали предчувствия решающего испытания в единое мы.</p>
<p>
Нас прокормило море. Я обучился рыбацкому делу, и оно пришлось мне по нутру. Я выходил на промысел вместе с брюзгой Фаримом и смешливым белобрысым здоровяком по имени Ыныкх-Чорр. Когда тот нахватался от меня, а пуще от неустанно жалующегося на горькую судьбину Фарима, всяких словечек, то рассказал мне, обхохатываясь во всю глотку, как я при первой встрече едва не проломил ему лоб камнем.</p>
<p>
Удлинились ночи, побеленные завирухами. Я валил лес и, обрубив сучья, таскал на плече брёвна. Повезло мне уродиться высоким, так что я спокойно ладился в напарники и к оркам, не самым рослым. И с Иныкх-Чорром, и с Варр-Орх'Гррашем мы перетаскали множество крепких стволов из Мглистого леса. Было чем латать жилища и чем топить очаги.</p>
<p>
Та зима была последней, когда я в монастырской библиотеке с нелишней осторожностью переворачивал страницы мудрых и мудрёных книг, значительно пострадавшие от вездесущей сырости. Просушкой и очисткой от плесени размякших листов с величайшим прилежанием занимался одышливый Тхорр-Шоха — единственный, кому довелось померяться силами с Кх'Азоррг-Шакком — демоном грозы. Мастер Неорас выходил смельчака, но на долгие месяцы запретил ему заниматься какой-либо тяжёлой работой, ибо сердце его было изранено. Меня сей архивариус поневоле, боком протискивающийся в двери книгохранилища, ни в чём не винил, но я, каждый раз видя его, испытывал невыразимую словами неловкость.</p>