— О, нет, Верховный! — с искренним жаром заверил я вопрошающего. — Совсем другой.</p>
<p>
Всё тот же. Неузнаваемый...</p>
<p>
Многажды удостаивали меня изысканным допросам в Высшем совете. Я, не сбиваясь, твердил одно и то же, разве что переставлял местами некоторые слова. Видели мудрейшие старцы, что взять с меня, недоучки, приголубленного Аданосом до блажи, нечего, и видели, что я лжив и скользок, и дерзко льстив, и не отступались от меня. И я понимал, что никого не схвачу за руку, и никого не привлеку к ответу. Но мысли о невозможности изобличения и возмездия не занимали меня. Задумался я о возможности оставить непогрешимых мудрецов в мантиях цвета пожарища наедине с их неприкосновенными знаниями. Я замыслил оставить путь служения Инносу, на который выполз когда-то в горячке и беспамятстве неизвестно откуда. Но не с тем чтобы примкнуть к служителям Аданоса — могущественного божества, чьи уравновешивающие деяния, не легендарные, истолкованные горожанам высоким слогом в длинных проповедях беглецом Ватрасом, а случившиеся наяву, оказались сущим бедствием. Пытаясь объяснить необъяснимое крестьянам, чьи поля остались не то что без урожая, но даже без почвы, кивая на благоволение Отворяющего небеса и Насылающего дожди, означало примерно то же самое, что крутить хвост бешеному варгу, иными словами, нарываться на отрезвляющие удары мотыгами по рёбрам.</p>
<p>
Для орков же я был даровитый шаман без должности, самородок, говорящий с демонами. Умение находить с демоническими сущностями общий язык и даже подчинять таковых своей воле почиталось божественным даром, не подлежащим мелочному разбирательству, посему эти прямодушные силачи не донимали меня ни расспросами, ни подозрениями.</p>
<p>
На рубеже зимы и весны я поднялся с Варр-Орх'Гррашем и его боевитыми трудягами к Кругу Солнца, где наши топоры со звоном отпраздновали благоухающий смолой почин многотрудного созидания корабля, пригодного для долгого плавания в беспокойных водах, отделяющих остров Хоринис от большой земли. Так уж бросили тогда кости забавляющиеся с островом чудес божества, что все опытные мастера-корабелы, могущие спустить на воду нечто более внушительное, чем рыбацкая лодочка, были орками. И сия данность примирила с запятнавшими себя кровью праведных иноверцами даже непримиримого королевского наместника Хагена, мечтавшего попрощаться с Хоринисом, наверное, ещё с того часа, когда приказ Робара Миртанского только-только загнал благородного господина под ветрила "Эсмеральды".</p>
<p>
Я решился покинуть монастырь после того, как попрощался со стариком Игнацем.</p>
<p>
Долго же я тянулся с тем разговором. Я знал, что зельевар совсем плох, ноги его почти не держат, а шарлатанские мази его же замеса не творят более чудес. Я знал, что о нём заботятся.</p>
<p>
Не знал я наверняка, удалось ли мне замести его неблагозвучное имя пёстрыми ворохами небывальщин о моих похождениях на стезе гонителя призраков.</p>
<p>
Но всё же пришёл в лачугу, освещённую восковым хохолком волчьего черепа, когда долетел до меня слух, что Игнац настолько ослаб, что уже и вовсе не выходит на люди.</p>
<p>
Он сидел, уперев локти в стол, и сосредоточенно толок ложкой рыбную похлёбку, видимо, пытаясь остудить её побыстрее. Мельком взглянул на меня и вновь уткнулся в миску.</p>
<p>
— А... кто почтил дохлого краба! Любимчик Аданоса, миротворец Одо! Наслышан о тебе.</p>
<p>
— Что ж, — сказал я, не сдержав невольный смешок, — если ты наслышан, мастер Игнац, может, наконец-то, и я узнаю, кто я такой.</p>
<p>
Старик отвлёкся от похлёбки.</p>
<p>
— Ты ведь не за тем сюда припёрся, чтобы я, старый дурак, льстил тебе?</p>
<p>
— Нет, забудь, — отмахнулся я, смеясь.</p>
<p>
— Позволь-позволь, — настаивал он. — Раззявился — говори.</p>
<p>
Что я терял? Несколько жалких мгновений скуки ушло на рассказ о моём загадочном появлении у монастырских стен годы назад.</p>
<p>
— Угу, — промычал Игнац, ожёгшись похлёбкой, — вопрос таков — откуда на острове, где каждая собака знает в хвост и рыло всякую свинью, взялся никому неизвестный мальчишка? Тоже мне тайна... Ежель о чём и не хотят говорить, оное тайной не становится.</p>
<p>
Я замер.</p>
<p>
— Нет, — он помотал головой, — родичей твоих я не знавал, и как они кликали тебя, не скажу. Но ты, как пить дать, из дольников.</p>
<p>
Он поднёс к беззубому рту дрожащей рукой ложку и, хлюпнув губами, скривился.</p>
<p>
— Так городские называли тех, кто жил в рудниковой долине. Вот ты выйдешь за ворота, пойдёшь налево — упрёшься лбиной в скалу, пойдёшь направо — опять упрёшься, прямо — опять же не разгоняйся, береги морду. И мнишь, будто бы знаешь весь остров как свою пятерню. А он велик, лапой не накроешь. В доле вольный люд поживал себе. И у борозды, и у берега. Не сразу расковыряли камень и разнюхали, сколь богаты рудные жилы. И то, местные же и ковыряли, на хлеб, пиво и портки хватало. А то и бабе своей платок нарядный на торге оторвать.</p>
<p>
Пошарив в миске ложкой, он управился с несколькими глотками похлёбки.</p>
<p>
— Да вот пресветлый властитель наш Робар осенился — казна-то зажиреет, кабы руду долбила всякая сволочь за право немного покоптить воздух над миской тухлятины, до издыхания во славу короля. И потянули колодников. Вольных потеснили за здорово живёшь. Здесь не разгуляться, и многие подались на большую землю. А кто и упирался. Те сгинули. Кого, говорили, орки горные не потерпели у себя под боком. А то и каторжане беглые озоровали. Да только не знаю, какие из них бегуны. Месяц-два в горе, и ноги уже не помнят, как бегать. А вот те, кто в сторожах, они холёные были. Всякое на каторжан валили. Де, и грозовую завесь наворожили верноподданные жрецы, чтоб увёртливые колодники не зорили честных людей. Пёкся о нас правитель наш. Где-то он сейчас? Здравы будут те крысы, коим точить его благородные кости в родовом склепе. Если какая преданная сука всё ж ссыплет их во гроб.</p>