— Но почему? Я не просил... я даже не мог...</p>
<p>
— Просят бога и господина. Просят соседа. Просят бабу, коль она сварлива и горазда биться сковородкой. А друга... и не просишь, а вот он здесь, с тобой. Есть нечто противоестественное в том, чтобы отстранённо наблюдать естественный ход событий, крушащий тот нелепый звериный мирок, в котором нашёл себе друга. Эх, и наломал же он дров! Да каких там дров... скал... твердынь, каковым в нашем мире и названий не придумано. Демон грозы! Ха... Что есть грозы? Скрежет и искры столкновения миров...</p>
<p>
Он произнёс последние слова так необычно, будто бы вторил кому-то эхом.</p>
<p>
— Сколько же воды обрушилось на наше так и не затлевшее огнище! А ведь где-то, вестимо, случилась великая сушь, и даже пострадали люди. Из тех, кто видят без ухищрений нашего рыжего призрака таким, каков он есть, но не замечают. Теперь-то заметили... Всё это невероятное грозовое могущество, которого так боятся твои высокопоставленные братья... и правильно боятся!.. оно не по плечу, не по мысли, не по праву одному впечатлительному человеку. И всюду есть суды, блюстители и свои проклятые долины.</p>
<p>
Я содрогнулся.</p>
<p>
— Нет! Нет... мир, в котором люди не приучены убивать, не может быть столь жесток, как наш!</p>
<p>
— В другом русле другие подводные камни, Одо. Вот занимает меня такая мысль, не чудо вовсе, что ты принял его за покойника. Так ли он сдержан, как ты говоришь, или же вовсе отучен и улыбаться. Как знать, что это за лучезарный... или беспросветный... мир всемогущих человеколюбцев, из которого он утекал при любой возможности в наш сирый, хоть бы на несколько хмурых дней.</p>
<p>
На несколько дней... И брал в недолгий поход совсем немного снеди. Возможно, все его запасы в одной наплечной сумке помещались. Не объёмистей моей, а то и тощей, под такой же, как моя, его бы согнуло. Что он там припрятал? Хлебцы, какой-нибудь удивительный сыр, возможно, даже заветный кулёк с неземными лакомствами, каким в нашем сиром мирке зверских чудес и названия нет. Какое он выбрал себе временное убежище? По каким пещерам, трещинам и пробоинам он мыкался? И когда заскрежетали, искрясь, столкнувшиеся миры, назад ему хода не было. Он перебегал из пробоины в пробоину, сквозь облака, камень и время, и по следам его шли осторожные блюстители. В дерзости было его временное преимущество. Ломая на смехотворно малые дольки невесомые сухари и выжимая из беснующейся грозы капли чистейшей воды, Ненасыть бесконечно затянувшиеся дни и ночи удерживал над островом раздоров, ему чуждых, непосильную стихию. И даже ненависть остыла...</p>
<p>
— Скажи, мастер, если наблюдатели скрытны и избегают малейшего вмешательства в людские дела, откуда Юрг и Арз так много знали о них?</p>
<p>
— О чём ты лепечешь, святушонок монастырский? Разве для тебя по сей день тайна, что и в нашем мире живут люди, пренебрегающие запретами? По песчинке мель нанесена, что-то и проступило из мутной воды. Тебе ли я буду рассказывать, какие удивительные встречи порой случаются!</p>
<p>
— Маленький дурачок Арз, — помолчав, заговорил Игнац, — в душе был рыж, хоть волосом и чёрен. Сбежал пострелёнок из отчего дома, хотя и крепко там за него держались, говорил. И прихватил немножко на дорожку. Так, малость... за которую пылкий магистр Пирокар всякого живьём изжарит.</p>
<p>
Я даже вздрогнул от неожиданности. Старик умел переламывать разговор.</p>
<p>
— Знаешь, Одо, за Юрга я не очень-то его виню. Когда замутилось то судилище, не Пирокар сидел головою в монастыре. Верховным был Сардос какой-то, что ли. Да все они головешки с одного костра. Добрались до Арза, и до тебя, пригорит им, доберутся, будь ты хоть племянник Аданосу. Держи ухо востро и не играй с огнём, служитель Инноса. Тогда обтрясли меня как грушу, разорили, опозорили, чуть не смели в Долину вслед за Юргом, но отстали, ничего не нашли... а ничего я и не ныкал. Сейчас вот брезгуют искать, да и правда, только разве море в трущобах не спрячешь.</p>
<p>
— Малость та ведь поменьше моря?</p>
<p>
— Кто знает... Арз оставил у меня записки деда. О наблюдателях, о пробоинах и руслах времени. Не скажи мальчишка, что за писанина, я бы сам в жизни не докумекал. На каких языках начиркано, какими знаками, слов нет, не расскажу. Написано-то всё начерно, да ещё и Арз там всюду подмалевал своей ручонкой. Сказал, расчёты. Хм... Не по моему умишке и то малое, что я как-то разобрал. Взять хоть вот Хроманин, гоблин знает, что за диво. И прочее не лучше. Пусть и дерзок я в своём невежестве, но думается мне, старому дураку, что и великому мудрецу Пирокару не по зубам расчёты недоросля Арза Ирого.</p>
<p>
— А они, что же, не раскисли во время потопа? — удивился я.</p>
<p>
— Нет, — Игнац хитро сверкнул глазами из-под всклокоченных бровей. — Я их разлил по бутылкам.</p>
<p>
Он наслаждался моим замешательством.</p>
<p>
— Раздербанил на листы, скрутил, распихал по бутылкам и запечатал воском. Как признал, что не впрок мне. А винный погребок мой с сиим пойлом в надёжном месте. И вряд ли на Хоринисе сыщется понимающий человек, кому по нутру изысканное угощение от дома Ирого.</p>
<p>
Старик пододвинул к себе миску дрожащей рукой. И снова оттолкнул.</p>
<p>
— Думал, заморю червячка да вздремну. А ты мне весь сон перебил, — пожаловался он. — Когда пойдёшь там мимо... а ты пойдёшь, я-то знаю. Скажешь ей, что я добавки хочу. Горяченькой.</p>
<p>
— Скажу.</p>
<p>
— Ишь, встрепенулся, благочестивый!</p>
<p>
И тут же увяла его беззлобная насмешка.</p>
<p>
— Одо... Дай мне слово. Когда сдохну, тебе скажут... Проводи меня.</p>
<p>
Я обещал. И выполнил обещание спустя четыре дня. И был поражён тем, сколько же людей, оказывается, ютилось в приморских лачужках.</p>
<p>
Мы с Ыныкх-Чорром гребли, пока голубоватая дымка весеннего дождя почти не поглотила Хоринис, и Фарим не буркнул: довольно. Завёрнутое в белую холстину тело, костлявое и лёгкое, скользнуло в тёмную воду, и бурые камни повлекли его туда, где "никто не будет топтаться по костям".</p>