<p>
Правда, я не представлял, с чего начать поиски, и надеялся на книжную премудрость, громоздящуюся на стеллажах монастырской читальни. Путь к познавательной "библиотечной зимовке" вёл меня через неизбежные хлопоты в винограднике у Каскадов Забвения. Разъятый на множество туманных струй водопад насыщал горним холодом белую дымку, залечивающую бесчисленные шрамы неранимого камня и иссякающую в ущелье, по которому осуждённые уходили безвозвратно в Долину рудников. Здесь, у предгорных озёр вызревал белый виноград, вкус которого дал имя лозе — Искушение. Он искушал и Зиму, и как только в воздухе замешивалась леденистая сечка, виноградари Инноса вступали в бескровное сражение с белоснежной разорительницей. Вооружившись топориками, послушники совершали набеги в низинный бор, запасаясь лапником, который стелили под бережно обрезанные лозы. От вымораживающего прикосновения стихии изнеженные человеческой заботой кусты, пригнув к земле, укрывали деревянными щитами и рыхлой землёй. И обманутая Зима, не найдя жертвы, застила спрятанное Искушение снегом...</p>
<p>
Там, у виноградника, в один внезапно занедуживший слякотью денёк брат Ульф, нагруженный до кряхтенья охапкой еловых ветвей, повстречался лицом к лицу с человеком дождя и, возопив до небес, разметал смолистую колкую "перину" зябкого винограда и понёсся во весь дух к придорожному алтарю Инноса. Я еле успел отступить в сторону, чуть не потерял равновесие и с трудом удержался на ногах. Призрак, казалось, ничего и никого не заметил. Но, когда я начал подбирать раскиданный поторопившимся к молитве послушником лапник, наблюдатель потёк рядом, то мутнея, то искрясь в хлёстких порывах косого ветра.</p>
<p>
— Ты меня помнишь?! — воскликнул я вполголоса. — Узнаёшь меня?</p>
<p>
Я остановился, и он застыл.</p>
<p>
Я сделал шаг, второй, третий, не сводя с него глаз. Человек дождя неспешно зашагал за мной, увязая в воздушной хляби, разлитой над прижатыми к взрыхлённой почве лозами.</p>
<p>
— Ты что-то помнишь, — твёрдо сказал я. И тут же засомневался. — Или пытаешься вспомнить.</p>
<p>
В тот миг я нисколько не жалел о недоступности тёмного искусства вести разговор с мертвецами. Вынес бы я звуки неживого голоса? Не бежал бы, не разбирая дороги, не скорчился бы, воя, в комковатой жиже? Редел мелко просеянный дождик, осыпался мерклый образ бессловесного странника. Взгляд обезличенного созерцателя отразился дрожью в душе, раздираемой ликованием и страхом первооткрывателя, потускнел и отпустил меня.</p>
<p>
И глухонемые договорятся, коли зрячи. Куда заведут их беззвучные разговоры — время покажет...</p>
<p>
Я подобрал у алтаря топорик. Ульф молился шёпотом, стоя на коленях и уперев лоб в жёсткое сплетение запачканных смолой пальцев. Я осторожно тронул его за плечо.</p>
<p>
— Работа не ждёт, пойдём.</p>
<p>
— Он... он исчез? — просипел Ульф.</p>
<p>
— Кто?</p>
<p>
Я не издевался. Я хотел услышать его личное свидетельство, не искажённое моим опытом и наводящими вопросами. Согбенный послушник мельком взглянул на меня исподлобья, в лице его ни кровинки не было.</p>
<p>
— Не знаю, — прошептал он беспомощно. — А... ты не видел?</p>
<p>
Что уж там крутить мешок на шило, брат Ульф робел даже при виде брехливой пестробокой собачонки Бенгара, не внушающей должного трепета и овцам.</p>
<p>
— Видел, как ты резвился.</p>
<p>
Моя невозмутимость слегка успокоила бедолагу Ульфа, но мне всё же чуть ли не за шкирку пришлось вести его к винограднику. Позже, под защитой монастырских стен, боязливый служитель оттаял от потрясения и по простоте душевной сболтнул братьям о налетевшем на него злобном приведении ужасающего облика, дрогнувшем при звуках молитвы Инносу. И брат Агон не преминул назначить болтуна жертвой своей язвительности. Этот холёный крепыш задирал всех, кто был не вправе приказать ему заткнуться, находя в насмешках лекарство от скуки, его одолевающей. Он и ко мне цеплялся бы с превеликим удовольствием при всяком удобном случае, но его смущала утомительная необходимость слишком уж высоко задирать голову чтобы рассмеяться мне в лицо.</p>
<p>
И, конечно же, отборнейшие едкости, сплюнутые послушником Агоном за моей спиной, пропадали втуне, когда я без спутников выходил за пределы земель, облагороженных трудами служителей Инноса. До того, как многоцветная земля, пожухнув и остыв, примет строгое единообразие снежного облачения, я торопился обойти Солнечное плато в поисках забронзовевших шершаво-войлочных листьев каменника. Серые корни этого неброского растения, выжимающие питательные соки даже из камней, прятали в волокнистой, едва поддающейся ножу сердцевине многообещающую тайну выдающейся жизнестойкости, над коей не первый год бился в монастырской лаборатории мой долготерпеливый наставник — мастер Неорас.</p>
<p>
Заполошные дожди той неуступчивой осени, перетирая в хлюпающую под ногами кашицу рыхлые снежные хлопья, размывали моё искательское одиночество. Человек дождя встречал меня в мороси, и мы шагали рядом, плечом к плечу. Я — по каменистой земле, он — по колким брызгам размозжённых в падении дождевых струй. Я набрасывал на голову плотный шерстяной капюшон, медленно тяжелеющий от влаги. На прозрачных волосах морока плавился кудлатый снег. Говорил я за двоих.</p>
<p>
— Видишь, в туманах — озеро? Это Пагубь — озеро троллей. Не бывал там? Туда с одной палкой, — я качнул посохом, — лучше и не соваться. Сожрут с костями.</p>
<p>
— А вон та тропа когда-то была наезженной дорогой. Тут рядом есть заброшенная штольня...</p>
<p>
Человек дождя смотрел на меня, и смотрел туда, куда я указывал. Но не было мне знака. Чему я не удивлялся. Искать надо было где-то рядом с городом, если не в самом Хоринисе. Вряд ли юный иноземец, рассуждал я, прибыв на малолюдный остров, вдруг отправился бы искать свою безвременную погибель в какие-то дебри, не всякому старожилу знакомые.</p>