<p>
Я назвал своего безмолвного спутника Ненасыть. В этом прозвище были созвучны ненастье, заменившее созерцателю плоть и кровь, бесшумный полёт ночной птицы, за которую я чуть не принял его при первой нашей встрече у грота, и ненасытность грядущих бедствий...</p>
<p>
Наступая, свирепеющая зима, отвоевала время у дневного света во славу ночи, и закончилась моя вольница. Не бродя вокруг да около, скажу — в те многостраничные труды, к которым мне дозволили прикоснуться, не затесалось ни единого слова о призраках. Я с головой окунулся в изучение алхимических трактатов, и каким-то чудом не утонул в бездонной премудрости, излитой знатоками в несметных строках.</p>
<p>
Правда, я славно передохнул в подвальной тишине на хлебе и воде с полдесятка дней. Так вознаградили меня за безуспешную попытку настроить на возвышенный лад мысли брата Агона, непочтительно поговорившего с послушником Бабо. В увещеваниях я, косноязычный дылда, не силён, потому возвысил спесивца над низменным и бренным как мог, ухватив покрепче за горло...</p>
<p>
С вешними дождями вновь начались мои поисковые скитания по острову. И блуждания по непроницаемому беспамятству Ненасыти.</p>
<p>
Перемахивая с камня на камень, под неумолчный гул ветра, над рёвом моря, рискованной тропой, на которой ни разу не встречал ни единой живой души, я привёл потерянную и для жизни, и для смерти душу к исполосованному буровато-красными и чёрными волнистыми прожилками краю скалистого обрыва. Иногда я вскарабкивался сюда в ясные дни полюбоваться с высоты беспечного витания в облаках на мачты кораблей, покачивающихся у пристани Хориниса.</p>
<p>
Но теперь полупрозрачная дождевая пелена не скрывала гнетущего запустения прибрежных вод. Только рыбацкие плоскодонки, мелкие как щепки, болтались на волнах. Припомнились мне разглагольствования вполголоса, как-то забрызгавшие мне душу в котле городской суеты, о проклятье забвения, постигшем некогда благодатный остров. Пагуба зародилась в Долине рудников, и подобно гнили и плесени, уязвившей битый плод, расползалась повсюду, не встречая препятствий. Остров Хоринис забыт людьми большой земли, шептались отравленные крамолой горожане, а, возможно, и Богами.</p>
<p>
— Здесь ты не бывал, Ненасыть, — заявил я уверенно, — но не могу же я привести тебя в город. Ты ведь помнишь Хоринис?</p>
<p>
Забытый людьми из внешнего мира скалистый остров не радовал мореплавателей удобными бухтами. Но всё же пристань Хориниса не была единственным местом, на котором после многодневной, выворачивающей нутро качки могла утвердиться нога человека. Возможно, тот, кого я теперь звал Ненасыть, добрался до острова под парусами быстроходного пиратского судна... Я взглянул на призрака, почти неразличимого в брызгах, сметаемых ветрами с кручи на город.</p>
<p>
И был мне знак.</p>
<p>
На прозрачных висках забились вдруг бледно-лазоревые жилки и тут же угасли.</p>
<p>
— Помнишь? Помнишь?! — я едва удержался от того чтобы не ткнуть кулаком морока в текучее плечико. — Клянусь Инносом, Ненасыть, я найду того, кто вспомнит тебя.</p>
<p>
Будь он даже убийцей...</p>
<p>
Тороватый приморский город расстанется с самыми неприглядными и грязными тайнами, заслышав позвякивание увесистой мошны. Повидавшие виды, стёртые, кусаные, гнутые, захватанные до черноты монеты, иногда попадавшие мне в руки, наверное, не соблазнили бы и спившегося портового нищеброда, из которого и отрезвляющими зуботычинами не выбьешь членораздельной речи. Но я знал имя того, кому мне было чем заплатить.</p>
<p>
Неблагонадёжный сей человек прозябал где-то в портовых трущобах, с высоты мгновенного всполоха памяти человека дождя казавшихся беспорядочным нагромождением обломков кораблекрушения, гниющих в непролазной грязище. Дотоле я не вторгался в убежище оной сомнительной личности, прославившейся мутными деяниями и способностью безнаказанно выскальзывать из тисков закона благодаря своей ничтожности и ничтожности людей, падких на мзду. Братья мои пламенно не одобрили бы визитов преданного служителя Инноса к жалкому шарлатану, какового сдержанный в суждениях проповедник Даррон как-то ненароком упоминал при мне, кривя губы от праведного омерзения.</p>
<p>
И сам я не загадывал, как потащат меня на дно благая цель и безоглядное любопытство.</p>
<p>
Как бы не хотелось мне оставить в тайне от пекущихся о благонравии недостаточно притязательных в выборе источников знания послушников высокопоставленных служителей Огня своё погружение в портовые трущобы, я не решился заявиться туда в сумерках. Я всего-то хотел узнать, кто таков был бессловесный скиталец Ненасыть при жизни, но не рвался сам податься в призраки во цвете лет. Если и не нашёлся бы нещепетильный "доброжелатель", возжелавший добра из моей уёмистой сумы с кровопролитным пылом, всё одно стоило бы родиться и вырасти в залитом нечистотами лабиринте убогих халуп, чтоб не плутать там и при свете дня, не то что впотьмах.</p>
<p>
Спустившись к пристани по Торной улице, я начал поиски с ненавязчивых расспросов необщительного приморского люда. Удача вдруг улыбнулась мне, очаровав взгляд ямочками на бледных щёчках.</p>
<p>
— Эге, не меня ищешь?</p>
<p>
Я невольно склонился пониже, вглядываясь в озорные карие глаза.</p>
<p>
— Не тебя...</p>
<p>
— А подумать?</p>
<p>
— Игнаца, зельевара... ищу.</p>
<p>
С небойкого моего языка не сорвалось едва "Игнаца, шарлатана". Моё замешательство позабавило её. Кареглазая хихикнула, показав щёлку между зубками. Отпрянула, поманив худой рукой.</p>
<p>
— Идём! Идём, тут рядом.</p>
<p>
И я подался за ней, не разбирая дороги. Не успел и моргнуть, как нас обступили засмолённые духом безысходности ветхие лачуги. Увязая в чавкающей под ногами мерзости бытия, я с трудом поспевал за малорослой девчонкой. Легкая и вёрткая как заигранный шаловливым ветерком елховый листик, моя востроглазая удача, цепко поддерживая тощими пальчиками ворсистый блёкло-зелёный подол, уверенно не поддавалась тяготам городской распутицы и мчалась вперёд с изяществом, каковому позавидовал бы и невесомый человек дождя.</p>