— Нет, господа, позвольте! — заговорил Виктор Иванович. — Это же… я не понимаю даже. Это же оскорбительно! Мы наткнулись на какую-то стену. Так невозможно!
Иван Саввич пожал плечами:
— Признаюсь, я тоже не ожидал. Но что делать?
— Они, вероятно, хотят, чтобы мы присоединились к тем, кто вчера кричал на Невском?
Возмущенно разговаривая, депутаты шли по улице, сани гуськом следовали за ними.
— Что ж, поедемте в гостиницу, обсудим. Теперь во всем городе идут съезды и совещания. Земцам запретили собираться, а они все-таки собираются.
И, спохватившись, Иван Саввич быстро заговорил:
— Я, пожалуй, съезжу в два-три места, понаведаюсь. А вечером, господа, мы опять соберемся у меня.
Он позвал своего извозчика, уехал. Делегаты, покашливая, боясь взглянуть один на другого, поехали в разные стороны. Виктор Иванович пешком вернулся в гостиницу. Его знобило от обиды.
В коридоре его ждала Сима в беличьей шубке с огромной муфтой, в серой шапочке.
— Сима, здравствуй! Рад тебя видеть. Представь, сейчас к министру ходили. Ну, и околпачили же нас! То есть никогда такой обиды я не испытал!
Сима радостно засмеялась:
— А вы что ждали? Вас медом кормить будут?
— Но это же возмутительно! — Он стоял перед ней огромный, говорил громко, во весь коридор. — Кто мы? Социалисты? Революционеры? Мы самые благонадежные люди, и вдруг какой-то безгубый чиновник говорит нам скрипучим голосом: «Его превосходительство принять вас не может…» Мы, представители пятнадцати миллионов русского народа…
— Ха-ха! Как я рада!
— Чему ж ты рада?
— Я рада, что вы, толстосумы, попадаете на одну полочку с нами, революционерами.
Виктор Иванович пристально посмотрел на нее. Задорная, оживленная, Сима все улыбалась, и в глазах у ней — больших, карих, смеющихся — плясали бесята.
— Ну, это вряд ли!.. Чтобы с вами?.. Нет, нет! Кстати, по городу говорят про деньги, полученные студентами и рабочими из Японии.
Сима нахмурилась.
— Ты уже слышал? Вот видишь, какую клевету пускают эти безгубые чиновники!
— А ты уверена: это клевета?
— А ты как думаешь?
— От чиновника я слышал. Потом от генерала…
— Потом от жандармов услышишь. Клевещут как раз люди известного сорта.
— Ну, перестанем об этом. Скажи, как твоя раненая подруга?
— Ничего, рану перевязали, поехала домой. А я к тебе. Ты, конечно, дашь еще мне денег.
— Денег — с удовольствием. Но только, пожалуйста, не заставляй меня возить твою литературу…
Они сошли вниз, в ресторан. Сима — в барежевом платье, подтянутая, ловкая — осмотрела блестящую толпу крашеных дам, офицеров, фраков, передернула плечами. Три офицера, сидевшие за ближним столиком, смотрели на нее пристально, один восхищенно прищурил глаза. Виктор Иванович провел Симу к столику у окна.
— Однако, горе горем, а эти живут, как всегда!
Сима незаметно кивнула головой на дам, на офицеров.
— Ну, будет, будет тебе! Ты лучше расскажи, что слышно.
— Что? Сегодня получено сообщение: порт-артурская эскадра погибла окончательно. Скоро Порт-Артур будет взят. Послезавтра будут судить Сазонова за убийство Плеве…
Она понизила голос, сказала с угрозой:
— Мы собираемся там побывать.
— Но чего вы добиваетесь?
— Мы добиваемся республики.
— Даже не конституции?
— Конституция при наших условиях мало что даст. Ограничить царя? Но у нас и без того царь ограниченный. — Она постучала пальцем себя по лбу.
Она говорила вполголоса, она не махала руками, как обычно, но ее глаза блестели остро, сердито. Виктор Иванович увидел в них фанатичное, что уже однажды видел в глазах Токо-токо.
Полчаса спустя, провожая ее (портье нес тюк с литературой), Виктор Иванович сказал:
— Ты береги себя, Сима! Помни, что у тебя есть мать, хотя и не родная, есть друзья. Не надо тратить себя напрасно.
— Не беспокойся, Витя, напрасно себя я не потрачу. Я тебе уже говорила. Если случится со мной что, знай…
Она махнула рукой, не договорила.
— Не увидимся, может быть. Прощай!
Она крепко, энергично пожала ему руку, пошла по лестнице вниз и на ходу застегивала перчатку.
Виктор Иванович смотрел ей вслед. Он чувствовал, как опять все в душе у него необыкновенно спуталось. В номере он сел в кресло у окна, развалился — точно расслабленный. С одной стороны, этот чиновник, — при мысли о нем у Виктора Ивановича холодело в груди от ненависти, — а с другой — беспокойная, бурная Сима… Он готов был идти на все, чтобы сломить эту силу — чиновника, силу черную, холодную. И в то же время Сима пугала.