заря. Небо было глубоким и чистым. Только чуть
повыше горизонта угадывались тонкие, как паутина, белые
кружева облаков.
237
Стройная и немного уже кокетливая березка ласково
перешептывалась с резвым ветром.
Наташе стало необъяснимо весело.
Чем больше ей становилось лет, тем огромней и
глубже, как вот это бездонное небо, казался мир, тем
просторней и светлей было в ее душе, тем больше новых,
небывалых ранее чувств и мыслей рождалось в ней.
За стеной часто ворочалась и вздыхала Марфа
Ивановна. Вчера у Наташи с ней произошла размолвка.
Марфа Ивановна продолжала противиться поступлению
Наташи на завод.
— Вот докторицей бы! — беспрестанно повторяла
она. — Завсегда чистая и белая, как лебедь. Или
артисткой — орлицей гордой. Ты ведь любишь
представлять на сцене.
— Ах, мама, мало ли что мне'кажется сейчас
любимым. Нужно проверить себя по-настоящему и тогда
сделать выбор. Я ищу...
— А чего искать, коли давно до тебя найдено.
Слепому видно, кем лучше быть: докторицей либо токарем.
— Мама, у тебя старые-престарые взгляды на жизнь.
Извини меня, но над подобной мудростью сейчас
посмеются.
— Я стара и глупа, конечно, только скажу тебе:
пожалеешь, что не послушалась, да поздно будет!
Молодая-то дурь развеется.
— У всякого свой ум...
— Свой ум! — закипела Марфа Ивановна. —
Нажила уже!
Петр Ипатьевич сидел насупившись. Но не оттого,
что не одобрял решение Наташи, тяга ее к заводу — это
частица его души, это его рассказы о мастерстве и
характере своих товарищей, это та драгоценная жилка,
что передана им Наташе, как эстафета, чтобы не
переводились в роду Бакшановых умельцы, влюбленные в
работу с металлом. Не уверен был старик в прочности ее
выбора. «Не агитнул ли ее какой-нибудь шустрый
заводской парень? — опасливо думал Петр Ипатьевич. — И
она ее из интереса к делу, а из тяги к искусителю
возмечтала о заводе?» Он строго взглядывал на высокий
лоб Наташи.
— Вишь, светлый месяц, притча какая... — сказал
238
он, обращаясь к жене. — С одной стороны, девку
приневолишь — навек обездолишь, с другой"же... — Он вдруг
повернулся к Наташе, спросил: — Ты на какой участок
думаешь проситься? Не к Глебу, случайно?
Наташа смущенно поджала губы, отвела глаза.
Потом, пересилив минутное замешательство, круто
повернула голову к отцу:
— А почему случайно? Не ты ли мне сам хвалил
бригаду Глеба? — Наступил черед смутиться Петру
Ипатьевичу: он не ожидал такой прыти от Наташи.
— Так-то оно так, — неопределенно затянул Петр
Ипатьевич. — Парень он хоть куда... Да только...
петушиный больно у него характер!
— Что же, хорошо. Бригадиром нельзя быть с
характером курицы.
— Да нет, видишь ли... Собственная персона у него
на первом плане. Я, да я, да сызнова я! Рабочей,
понимаешь ли, скромности маловато.
— Ты мне об этом прежде не говорил, — задумчиво
отозвалась Наташа.
— А ты прежде не спрашивала, — хитро
прищурился отец. — Вот ты сказала: «Я, мол, ищу...» Но нужно,
милая моя, знать, что ищешь. И нужно очень хотеть
найти,..
— И ты с мамой заодно! — с обидой в голосе
бросила Наташа. — Будто я уж такая глупая девчонка.
В ее глазах увидал Петр Ипатьевич сполохи того
огня, что живет в людях сильных и верных душой. Он
резко поднялся со стула и, шагнув к Наташе, взял ее
за руки:
— Я — заЬ Благославляю и верю в тебя, дочка!
Марфа Ивановна вышла из комнаты, сердито
хлопнув дверью. Оба разом—'И Петр Ипатьевич и Наташа—
раскатисто рассмеялись...
Так выглядела размолвка Наташи с Марфой
Ивановной.
А время двигалось до того медленно, что Наташа не
поверила часам и включила репродуктор. Но молчание
гюпрежнему нарушалось только сонными посвистами
Петра Ипатьевича да полным достоинства, уверенным
тиканьем будильника. До гудка оставалось еще целых
сорок минут.
239
Где-то вдали задумчиво, «может быть еще не
проснувшись, пропел петух. Ему тотчас, будто эхо, откликнулся
скрип отворяемой калитки. Наташа молча засмеялась:
калитка кукарекнула самым естественным образом.
Первый рабочий день начинался весело. Всю
минувшую неделю Наташа оформлялась на завод: заполняла
анкету, писала автобиографию, фотографировалась.
Анкета и после того, как Наташа поставила свою
подпись, казалась незаполненной: Наташа, к сожалению,
не участвовала ни в одном из исторических событий*
потрясавших мир: Октябрьской революции,
гражданской войне, Великой Отечественной войне. Правда,
учась в школе, Наташа преобразовала кружок
рукоделия, где прежде делались цветочки и кружева, в кружок
помощи фронту—девочки стали шить -белье для бойцов
Советской Армии, но это не давало ей, конечно, права
считать себя участницей Отечественной войны.
Автобиография и вовсе оказалась до смешного короткой:
родилась в таком-то году, у таких-то родителей, поступила
в школу, окончила ее. Все.
— Не густо, — сказал работник отдела кадров,
молоденький паренек, прочитав ее.
— А у вас гуще? — сузив глаза, спросила Наташа.
Паренек покраснел и смущенно нахохлился: удар был
меткий...
Наташа еще с вечера выгладила простенькое, но
очень ладно сшитое коричневое платье, почистила туфли
на низком каблуке. Теперь, поглядевшись в зеркало,
Наташа не удержалась от соблазна приладить к платью
белый кружевной воротничок —• она привыкла к нему за
школьные годы. Потом долго старательно заплетала
косы и соединила их так, что они легли двумя тугими
полувенками на шее.
Наташа вспомнила, как однажды, когда ей было
года четыре или пять, она, услышав гудок, спросила отца:
— Кто это?
— Завод, — ответил отец.
— Что ж он так громко кричит? Он, верно,
великан?
— Великан, Наташенька.
— И злой, верно?
— Нет, Наташенька, добрый.
— А чего он кричит, раз добрый?
240
— Это он дает знать людям, что началось самое
важное: труд!
С тех пор, заслышав гудок, Наташа говорила:
— У-у... дядя Завод кричит.
Наташа усмехнулась милому воспоминанию и,
пройдя в спальню, осторожно приблизилась к Петру Ипатье-
вичу, зажала ему двумя пальцами нос.
Петр Ипатьевич дернул головой и открыл глаза:
— Уже собралась? Ну, ну, в добрый час...
Высоко летали птицы, предвещая ясный день.
Свежие потоки воздуха мягко коснулись лица.
Наташа шла молча, но в груди, не утихая, звучала
музыка.
Она идет на работу! И вместе с ней идет приемный
отец, идет Глеб, идет Ибрагимов, идут все
замечательные люди, о которых не раз рассказывал Петр
Ипатьевич. Она так полюбила этих людей, что сознание
предстоящей работы с ними доставляло ей неизъяснимую*
радость. Она быстро изучит токарное дело. Это же не
так сложно. Главное — захотеть, очень захотеть, как
говорит Петр Ипатьевич. И потом, Глеб ей поможет. Он
лучший токарь цеха. И он вообще славный. Петр Ипатье-
вич сказал, что Глеб слишком петушится. Вот она
овладеет токарным станком и обгонит, непременно
обгонит Глеба. Тогда посмотрим, как полетят с него
петушиные перья. У Наташи тоже есть характер, и она умеет
добиваться цели!
— Ты почему, светлый месяц, попросилась в цех
Добрьивечера? Выбрала б какой-нибудь передовой... —
проговорил Петр Ипатьевич.
— Интересней вытягивать отстающих, — задорно*
ответила Наташа.
— Вытягивать! Хо-хо!—затрясся он в неудержном
смехе. — Тебя самое вытягивать за уши надо—учить да