Эти кризисы повторялись все чаще, каждый раз оставляя глубокие следы. Магдалена постепенно увеличивала дозы транквилизаторов; Андреас искал спасения в работе. Газета отнимала у него все силы и дарила иллюзию того, что подступающий хаос можно от себя отодвинуть…
4
Стрелки часов Mofem показывали 8:00. При малейшем повороте головы в затылке Андреаса раздавался грохот, как от столкновения тектонических плит при землетрясении. Ему следовало бы вести себя разумнее. Конечно, он не был алкоголиком. И все же спортивные состязания, которые он освещал, слишком часто по вечерам приводили его в пивную или в бар гостиницы, где останавливались журналисты. Неужели он провалялся четыре часа, размышляя о своей жизни? Да нет, наверное, временами он все-таки проваливался в краткий сон. Всем страдающим бессонницей знаком этот феномен: когда начинает брезжить утро и ночные страхи бледнеют, для отчаявшегося страдальца наступает странный период «ложного сна». Фазы бодрствования, когда в сознании продолжают тесниться мрачные и даже нелепые мысли вперемежку с надеждой «спасти» хотя бы остаток ночи, сменяются частыми, но непродолжительными периодами полузабвения, стирающими самое понятие времени. Вдруг Андреас сообразил, что впереди у него целый день полной свободы. Он собирался вернуться в Берлин только завтра, позволив себе немного насладиться красотой и покоем Баварских Альп.
Он встал с постели. Ноги плохо держали его; голова слегка кружилась. «Больше никогда не буду мешать пиво с виски», – вздохнул он про себя. Натянул халат, налил стакан воды и проглотил две таблетки аспирина. Подошел к большому панорамному окну, отдернул шторы, поднял рольставни и толкнул створки навстречу новому дню. Ельник, покрывающий склон горы, тонул под снегом. Взгляда на пейзаж и глотка холодного сухого воздуха хватило, чтобы избавиться от миазмов, отравлявших мозг. Он почувствовал себя лучше. Почти нормально. Снял трубку телефона и заказал завтрак. Четверть часа спустя коридорный принес ему аппетитного вида поднос: крепкий, как любил Андреас, черный кофе и полную корзинку разнообразных булочек. Когда он покончил с завтраком – на самом деле он выпил весь кофе и не притронулся к булочкам, – стрелки часов почти добрались до 9:00. Боль в голове утихала. Он решил, что примет душ и побреется позже, а сейчас надо поскорее записать сон, заставивший его проснуться в холодном поту, пока память о нем не выветрилась окончательно. Сон – летучая субстанция, чем-то похожая на духи, и если хочешь сохранить его аромат, следует как можно раньше поместить его в подходящий флакон. У себя дома в Берлине он нередко вскакивал среди ночи и спешил к письменному столу, чтобы успеть перенести на бумагу содержание разбудившего его кошмара. Эти заметки он писал в том же сжатом и отчасти парадоксальном стиле, благодаря которому читатель сразу узнавал его спортивные репортажи и который как нельзя лучше подходил для изложения сути его бредовых сновидений.
«Человек из кафе „Кранцлер“» – вместо заголовка набросал он. Сосредоточился, вспоминая все подробности приснившейся истории. Поначалу она показалась ему просто-напросто нелепой. Он задумался, пытаясь найти объяснение привидевшимся образам. Как истолковать сон? Обязательно ли искать в нем логику? Какие в нем скрытые смыслы? Подавленные желания? Вытесненные страхи? Зашифрованные предостережения? Все это явно требовало более глубокого анализа.
Пока же Андреас пришел к выводу, что этот сон – символическое воплощение его переживаний последних месяцев, того постоянного раздрая, из-за которого у него то и дело возникало ощущение, что он предает собственную страну и превращается в «германофоба», одновременно мучась сознанием вины. Сформулировав эту идею в самых общих чертах, он задался другим вопросом. Что означает присутствие в сновидении человека, в котором он узнал себя? Не служит ли оно признаком начинающегося раздвоения личности? Тревожный симптом. Еще один заслуживающий внимания элемент ночного «происшествия» – роль его тестя и тещи. Впрочем, как раз это его не удивило. Родители жены так никогда и не приняли Андреаса как достойного члена семьи. Да, он сделал успешную карьеру спортивного журналиста, но для них – представителей крупной буржуазии из Восточной Пруссии, землевладельцев и обладателей высоких военных чинов – всегда оставался чужаком. Больше всего на свете они ценили порядок и респектабельность. Андреас в их глазах был кем-то вроде шута горохового, неудавшегося писаки, понятия не имеющего о настоящих приличиях. Журналист, что с него взять?