— Зачем?
— Ты забыл? Мы идем к аптеке Мерда. А ты, Эл, ложись, — заявил он мне, не слушая причитаний Оти-са. — Прими душ и ложись. Если и не уснешь, все равно отдых. Ночь тебе предстоит нелегкая.
3
Они ушли, и я отправился в свою комнату.
Уснуть…
Совет был правильный. Оставалось только уснуть, но как раз это никак у меня не получалось.
Шторы я задернул, комнату заволокли зеленоватые сумерки, тускло отраженные в зеркале. Но это были душные сумерки. В них глох звон цикад, доносившийся снаружи, в них глохли неясные шорохи, непонятно чем рожденные — моим сознанием или действительностью.
Уснуть…
Оглохший, немой, придавленный зноем город лежал за узкими окнами.
Город, полный молчания, страхов, затаенных надежд; город, внимательно следящий за цифрами, напечатанными в местной газете, печально провожающий из окон угрюмые санитарные фургоны; город, тайком изображающий на своих заборах невзрачное черное солнце с тонкими лучами протуберанцами; город, забывший о шорохе дождей, о звуках смеха, шагов…
К черту!
Одинокие чайки над проливом, равнодушно раздевающиеся эвкалипты, листва, устлавшая улицы, крыши, набережные; обмороки в душных домах, осквернители могил, сыщики-дилетанты, научные сотрудники; тревога, шорохи, страхи… Что я здесь делаю? Почему именно мне надо лезть в морозильник, в котором хранится замороженная смерть? Разве сон, полный кошмаров, лучше вечного?
Уснуть…
Я с ненавистью ударил кулаком по постели.
Все проходит. Проходят эпидемии. Проходят циклоны. Проходят века.
Не утешение для тех, кто попал на кладбище, но, с другой стороны, для живых тоже не утешение. Адентит не связан с мучениями, это уже хорошо. Можно рассматривать остров со специально оборудованной площадки, можно купаться в запрещенной зоне, можно не выходить из дому, можно валяться в канаве, что угодно, черт возьми, лишь бы не румянец, однажды вдруг обдающий тебя жаром. Говорят, на час, на два заболевший адентитом впадает в эйфорию, он счастлив, он любит весь мир, но затем сон…
Болезни, подобные адентиту, приходят из ничего и в ничто уходят.
Солнечный мир, счастливые люди, океан накатывает долгие волны на берег. Океан приносит прохладу и свежесть, он бездонен, как вечность, в его пучинах дрейфуют кашалоты и субмарины, он утешает, он дарит надежды, он поддерживает, но однажды из его вечных смутных глубин, окутанных дымкой доисторических тайн, всплывает вдруг черное солнце глоубстера…
Смерть… Сон…
Я никак не мог уснуть.
Человечество давно миновало свой золотой век. Оно миновало его, не заметив. Великие географические открытия, расширение территорий… Тогда еще можно было мечтать о том, что хлеба будет больше, земель будет больше, энергии будет больше. Но мечта разбилась о прирост населения. Все новые и новые, жадные, требующие еды рты. С мечтами покончено. Идет драка за оставшееся. Если впереди нас и ждут неожиданности, то, скорее всего, сходные с теми, что обрушились на остров Лэн.
Бред…
Почему Джек считает, что вымороженный глоубстер не опасен? Почему Джек и Отис так боятся циклона, названного именем Мелани? Почему их так поразило сообщение о V-30, затонувшем в проливе?
Коротко звякнул телефон. Я схватил трубку чуть ли не с облегчением.
— Эл, это Билл, — забормотал низкий голос. — Это твой старина Билл.
— Привет, старина Билл, — ответил я как можно радушнее. — Ты в порядке?
Понятия не имел, кто этот Билл, но старина Билл, похоже, обрадовался.
— Так вот, Эл, я хорошо продумал нашу беседу, — голос незримого собеседника был полон какого-то отталкивающего смирения. — Так вот, Эл, я думаю, наш Лэн вовсе не Лэн. Наш якобы Лэн должен носить другое имя. Я бы так назвал его — Гинн. Это отражает саму суть проблемы. Не остров — овраг смерти. Не Лэн, а Гинн. Ты ведь помнишь, Эл: Гинн — овраг, рассекающий южную сторону Иерусалима. Мы с тобой, конечно, не такие уж крепкие христиане, но мы все-таки христиане. Узкий овраг разъел наши души. Ахаз, царь Иудейский, прокоптил наши души смрадом, искалечил их воплями сжигаемых заживо детей. Он, Ахаз, знал толк в музыке. Музыка всегда звучала над Гинном, Эл, как она всегда звучала над нашим островом. Мы должны убить кощунственную музыку, Эл, выбросить ее навсегда из человеческой памяти. И я, кажется, знаю, с чего надо начинать, Эл — с музыкантов! Я, как царь Иосия, сам буду ходить с оружием, я буду сам истреблять музыкантов и их нечестивые инструменты. Это богоугодное дело. Или, или! Лама савахвани, — печально пробормотал на том конце провода старина Билл. — Музыка преступна сама по себе, Эл, в наших душах смрад Гинна. Эволюции не существует, Эл, это вздорная выдумка, есть лишь бесчисленные повторения. Нам всем предстоит умереть.
— Да, Билл, — оптимистично подтвердил я.
— Мы все умрем, Эл.
— Да, — сказал я, не испытывая к нему даже ненависти. — Не думаю, что найдутся исключения.
— Это меня зажигает, Эл, — смирение в низком голосе моего собеседника перешло в негромкое торжество. — Мы выйдем на площади, мы заглянем в каждый подвал, мы искореним музыку, как явление, мы проветрим души от скопившегося в них смрада. Мы превратим остров Лэн в геенну огненную, Эл. Лэн — Гинн — геенна огненная. Эволюции не существует, есть только повторения, Эл. Это важная мысль, я хочу подумать над этим.