Я вздрогнул.
На светлой, покрытой эмалью двери холодильника кто-то совсем недавно изобразил фломастером черное крохотное солнце. Его тонкие лучи извивались, как клубок могильных червей. В самом этом рисунке проглядывало что-то непристойное. Казалось, человек, рисовавший это, беспрестанно оглядывался.
К черту!
Я вернулся в комнатку-шлюз, запер за собой замок, натянул акваланг, ухватил в зубы загубник и осторожно скользнул по скользкой лесенке в мутную воду.
3
Я плыл метрах в двух от поверхности, меня это устраивало. Подводная тишина, безмолвие, лунные отсветы, печальная пустынность, в которой, действительно, не наблюдалось никакой жизни.
Ни звука.
Я знал, что воды пролива должны быть наполнены движением; и рядом, и внизу, и там впереди, и за мной — везде что-то должно было двигаться, мерцать, охотиться, но ничего такого я не видел. Вечное безмолвие.
Впрочем, в безмолвии, в тусклых отсветах все равно что-то происходило.
Я повис над невидимым дном, медленно поводя руками, чтобы сохранять глубину.
Мерцание.
Странное мерцание.
И это мерцание, рождающееся в глубинах пролива, не было отсветами Луны или прожекторов.
Я зачарованно замер.
Призрачные кольца света вспыхивали, росли, ширились, захватывали все вокруг, сливались в одно гигантское световое колесо, которое, раскручиваясь, уходило в безмерность, в зыбкую смуту вод.
Не думаю, что меня могли заметить с патрульного катера, но на всякий случай я нырнул вниз.
Пульсирующее, раскручивающееся в проливе световое колесо.
Не знаю, что это было.
Я нырнул глубоко, по крайней мере дно было прямо подо мной.
Я действительно видел каждый камень, видел наносы ила, ракушки. Этого не могло быть, я не знаю источников света, способных озарять такие глубины, тем не менее я видел заиленные камни, ракушки, плоскую морскую звезду, обрывки черных, будто побывавших в огне водорослей.
Все это было так необычно, что я ничуть не удивился, увидев впереди… силуэт человека.
Только крепче сжал зубами загубник.
Осьминог.
Я перевел дух.
Конечно, осьминог. Всего лишь осьминог. Никакой не человек. Человек не может прогуливаться по дну пролива.
А вот осьминог прогуливался.
Он шел, опираясь на свои длинные боковые руки, неуклюжее тело провисло между ними. Осьминог действительно напоминал плечистого человека. Уродливого, но человека. Впрочем, только такой и мог тут прогуливаться.
Правда, шел осьминог несколько странно. Его раскачивало, мотало из стороны в сторону. Я не чувствовал течения, да течения здесь и не было, но осьминога действительно раскачивало.
Потом осьминог упал.
Зависнув над ним, я включил фонарь.
Луч света прошелся по бурым заиленным камням, высветил белесоватое тело, но осьминог даже не шелохнулся.
Уснул?
Опустившись на самое дно, я дотронулся рукой до скользкого холодного щупальца. Осьминог — живучая тварь, его не просто убить, но этот сдох. Сдох сразу, внезапно. Не думаю, что от испуга, я не мог его испугать. Но осьминог сдох. Он никак не реагировал на мои прикосновения.
Ладно.
Найдя плоский камень, я сумел перерубить щупальце и сунул его безжизненный обрубок в пластиковый мешок. Пусть над всем этим думает Джек. Ему есть над чем подумать. Я выложу перед Беррименом весь свой улов, а потом, черт побери, пожму ему руку! Нечего ему заноситься. Мы делаем общее дело. Я не позволю Джеку уклониться от моего торжественного рукопожатия.
Ладно, пора.
Я рванулся вверх.
Мне не хотелось больше оставаться в подводном мире, так странно освещенном гигантским пульсирующим световым колесом. Оно напоминало мне сияющую призрачную карусель, оно и раскручивалось по часовой стрелке.
Но именно сходство с каруселью мне и не нравилось.
Я с детства недолюбливал сияющие колеса карусели, они меня утомляли.
Глава седьмая
1
Я проснулся за полдень.
Телефон был отключен. Наверное, это сделал Джек. Благодаря ему, Билл и Эбби не достали меня. Я выспался.
Зеркало на стене отразило осунувшееся темное лицо. Море отбирает массу энергии, Отис вновь меня не узнает, подумал я и тут же забыл об этом. Хотелось есть. Зверски хотелось есть.
Но прежде я принял душ.
Я тщательно мылся ранним утром, ведь я побывал в морозильнике, а потом битый час лежал во влажной теплой листве, высматривая, не следит ли кто опять за пансионатом «Дейнти»? Я скребся и мылся со всем возможным усердием. Будь моя воля, я бы и шкуру с себя содрал.
Одевшись, я на минуту подошел к окну.
Низкое, грозное, затемненное зноем небо. Но я жив… Вялая, устлавшая, казалось, всю землю листва. Но я проснулся, меня не бросает в жар… Зной, иссушающий зной. Но меня не бросает в пугающую эйфорию, я не ору навзрыд о радостях краткой жизни…
Я внимательно прислушивался к себе.
Адентит развивается очень быстро. Если возбудитель попал на кожу, часа через три щеки начинают пылать. Тебя бросает в жар. Ты много говоришь. Ты несешь восторженную чепуху, ты всех и вся любишь. Ты твердо знаешь, мир создан для любви и дружбы, мир вечен, все другое не имеет значения!
А потом ты засыпаешь.
Ты можешь уснуть за столиком ресторана, можешь уснуть в ванне, куда залез, чтобы сбить этот чертов удушающий жар, ты можешь уснуть прямо на улице. Или в спальне. Или на службе. Не имеет значения, где. Да везде, черт возьми! Где угодно! Где тебя прихватит сон, там ты и уснешь. Выбора не существует.