— Не знаю, кто мог выбросить пакет, не могу объяснить. Я его не выбрасывал, это единственное, что могу сказать.
— Что ж, в протоколе допроса так и будет записано: «Объяснить не могу». И все же попробуем разобраться в этом. Итак, вы принесли домой пакет со слабительным. Куда вы его дели?
— Я положил его на буфет, а утром…
— Остановимся пока на этом. К тому, что было утром, мы еще вернемся. Значит, в субботу, накануне смерти Алеши пакет лежал на буфете, а в доме были вы, ваша жена и сын. Никто к вам не приходил?
— Никто.
— Скажите, в окне, под которым был найден пакет, есть форточка?
— Форточки там нет.
— Так. А само окно, насколько я помню, наглухо закрыто и заклеено бумагой. Значит, через окно выбросить пакет было невозможно? — Горяев выжидающе смотрит на допрашиваемого.
Курашев молчит.
— Пойдем дальше. Когда вы утром уходили из дома, где находился пакет со слабительным?
— Пакет лежал на столе, рядом с чашкой. Я это хорошо помню.
— Но вы удостоверились, что этот пакет оказался на улице, под окном. Кто его выбросил? Алеша лежал в постели со сломанной ногой. Его ботинок со здоровой ноги мы осмотрели, он сухой. В тот день шел дождь. Значит, остается одно: пакет выбросили вы или ваша жена. Так кто же выбросил пакет?
— Я пакета не выбрасывал. Вот все, что могу сказать.
Курашев разминает сигарету, не поднимая глаз на следователя. Руки его дрожат.
— Очень прошу вас прекратить допрос, — говорит он. — Я устал и с трудом соображаю.
— Хорошо. Сегодня мы на этом закончим, но завтра я жду вас ровно в десять.
Они прощаются. Горяев не протягивает Курашеву руки, а тот не решается первым подать свою.
Как только Курашев ушел, в дверь постучали.
— Можно войти?
— Да, да, конечно.
Лицо Зои мокро от слез, она вытирает их кружевным платочком и часто всхлипывает. Наконец, она успокаивается и начинает рассказывать.
Она так любила Алешу. Ей трудно привыкнуть к мысли, что бедного мальчика больше нет. Он тоже очень любил ее и называл мамой. Кто говорит, что она плохо обращалась с пасынком? Назовите этих людей, это ее враги… Записка? Да, записка написана ее рукой, но под диктовку мужа. Лежал ли рядом с запиской пакет глауберовой соли? Она не помнит. Просто не заметила. Нет, пакета она вообще не видела. Это муж решил лечить сына от каких-то глистов. Ей мальчик не жаловался. И вообще об этом ничего не знает. Ну как можно предполагать, что она выбросила пакет, если она его даже не видела!
На каждый вопрос следователя Курашева отвечает скороговоркой заранее обдуманных слов.
— Вы собирались вернуться домой к обеду. Почему же вы пришли только к вечеру? — спрашивает ее Горяев.
— Я торопилась домой к Алешеньке, но муж настоял, чтобы мы зашли к его другу Остапчуку. Если бы мы пришли домой раньше, может быть, Алеша….
— Но ваш муж утверждает обратное, — перебивает ее следователь. — Он говорит, что вы настаивали на посещении Остапчуков. А потом вы не хотели уходить, хотя он несколько раз вас звал…
— Ложь! Я не люблю Остапчуков, мне и идти-то туда не хотелось. Это его друзья… Все против меня, а я ни в чем не виновата… — Она снова расплакалась.
— Что же, проверим и это, — спокойно говорит Горяев.
Всю неделю Горяев напряженно работал. Поиски, допросы, очные ставки. Все складывалось против Курашевых. Удалось разыскать чек, по которому Курашев купил в аптеке пакет слабительного. Он купил один пакет, и, значит, именно этот пакет и был выброшен. Но что же за снадобье дали Алеше?
В субботу к Горяеву пришел судебно-медицинский эксперт Сорокин.
— Принес материалы по делу Курашева, — сказал он. — Вскрытие подтвердило смерть от отравления хлорноватокислым калием, иначе называемым бертолетовой солью. Яд крови. Удушье, резкие боли в желудке, жажда, рвота.
— Скажите, Савелий Маркович, что показал анализ — были у мальчика глисты?
— Вчера произвел повторный анализ. Результат тот же — глистов нет.
Горяев помрачнел. Еще одна улика против Курашевых. Зная заранее, какой будет ответ, он все же спросил у доктора:
— А что дал анализ кристаллического порошка из фаянсовой банки?
— Это тот яд, которым отравлен мальчик, — бертолетова соль. В банке оказалось еще 34 грамма, а смертельная доза для подростка двенадцати лет — около 10 граммов. В пакете, который нашли под окном, оказалась обыкновенная глауберова соль, безобидное слабительное.
— Спасибо, доктор. Теперь следовало бы сказать, что мне все ясно, но, к сожалению, еще очень многое неясно.
— Ну как же неясно? Улики бесспорные. Кто, кроме Курашевых, мог выбросить пакет со слабительным и дать мальчику яд?