Курашев встал со скамьи. Он молча распахнул дверь и пошел вперед, показывая дорогу. Они прошли через темную переднюю и очутились в просторной комнате с огромным камином и лепным потолком.
Справа была фанерная окрашенная охрой дверь. Горяев открыл ее и первым вошел в продолговатую комнату с побеленными известью стенами.
На железной незастланной кровати скорчившись лежал мальчик, одетый в серую куртку. Глаза его были открыты, пальцы в судорожном усилии ухватились за ворот. Лицо и руки покрывала странная, голубого оттенка бледность. Левая нога была забинтована.
На полу, возле изголовья кровати и на подушке были следы рвоты.
Сорокин внимательно осмотрел труп мальчика.
— Смерть наступила около четырех часов назад, — сказал он, наконец. — Судя по всему, отравление, ну а каким ядом — это покажет анализ после вскрытия.
При вспышке магния Горяев сфотографировал обстановку комнаты и труп.
— Что будем делать, Семен Николаевич? — спросил следователь у Кузовкова. — Я полагаю, что надо опечатать оба входа и поставить охрану, а тщательный осмотр произведем завтра, при дневном свете.
— Согласен. Сейчас распоряжусь, — ответил Кузовков и отправился устанавливать милицейские посты.
Горяев составил протокол осмотра места происшествия, опечатал комнату, где находился труп, и обе входные двери.
— Где ваша жена, Курашев? — спросил следователь.
Курашев вздрогнул. Он посмотрел на следователя невидящим взглядом.
— Не знаю. Была здесь. Может, пошла к соседям. Вон туда.
Горяев повернулся к Кузовкову.
— Семен Николаевич, пошлите за ней милиционера.
Когда пришла Зоя, Горяев сказал Курашевым:
— Мы вынуждены опечатать дом до тех пор, пока не будет произведен тщательный осмотр. Вам есть где переночевать?
Зоя поспешно ответила:
— Я и сама боюсь здесь оставаться, пойду ночевать к подруге.
— А вы, Курашев?
— Не знаю, — безразлично ответил тот. — Я посижу здесь, вместе с милиционером.
На обратном пути Кузовков, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Не нравится что-то мне эта дамочка, жена Курашева…
Горяев и доктор промолчали. Следователь знал, каким неверным бывает порой первое впечатление. Никогда в своей работе он не основывался на этом… Нет сомнения, что человек в черной шинели потрясен. Он весь ушел в себя, с трудом сдерживаем отчаяние. Вряд ли это игра… Сознание собственной вины? Но в чем? Яд мог попасть в руки ребенка только по небрежности старших. Но только ли по небрежности? Что, если мальчику, хладнокровно все обдумав, дали смертельную дозу яда? Мешал жить беззаботно, хотели избавиться. Хотели? Может быть, хотела?.. Эта женщина так равнодушна к горю Курашева. Какова ее роль в том, страшном, что случилось? Преступный умысел или несчастный случай? Ошибка аптеки, ошибка родителей, давших мальчику яд вместо лекарства? Все может быть. Во всем нужно разобраться, исследовать каждый факт, каждую деталь…
Очевидно, все думали об одном, потому что Сорокин вдруг сказал:
— Судя по виду трупа, мальчик мучился не менее часа, а может быть, и два. Вероятно, его можно было спасти, но он бился один в пустом доме, больной, беспомощный…
Утром снова все собрались к одинокому дому у Медведь-горы. Курашев с посеревшим от бессонной ночи лицом понуро сидел на скамье. Его пришлось дважды окликнуть, прежде чем он пришел в себя. Пришли две соседки, которых еще вчера попросили присутствовать в качестве понятых при осмотре дома.
Последней явилась Зоя. Всем своим видом она старалась показать, что происшедшее ее не касается. Она тоже не спала всю ночь, но не потому, что думала о пасынке или о муже. Зоя была испугана. Она поняла, что за смерть Алеши спросят и с нее. И зачем она написала эту злосчастную записку? Ведь это значит, что лекарство мальчику дала именно она, мачеха.
Горяев снял печати и открыл дверь. Начался вторичный осмотр. Еще раз, теперь уже при дневном свете и с разных точек, был сфотографирован труп, каждая комната и весь дом снаружи. Доктор занялся своим делом. Надев резиновые перчатки, он снова тщательно осмотрел труп, отметил каждую ссадину, каждый синяк на худеньком, детском теле и все записал в протокол.
В столовой на столе лежала записка: «Алеша, мы ушли за покупками. Придем к обеду. Позавтракай, а часа через два обязательно прими лекарство. Мама». Тут же стояла большая фарфоровая чашка с остатками мутной жидкости на дне.
— А где пакет из-под лекарства? — спросил Горяев у Курашевой.
— Я не знаю, — заторопилась та, — Ваня, где пакет? Ты ведь оставил лекарство в пакете, не высыпал его в чашку?