Светские мои познания того периода пополнялись изучением широко открытых для обзора витрин кафе- кондитерских, следующих одна за другой. Популярность этих заведений определялась, главным образом, тем, что на людей, которые их посещали, можно было смотреть с улицы. На протяжении двухсот метров размещались самые роскошные кондитерские города, их было четыре: вначале "Болгария", затем "Савой", далее — "София", а напротив — "Царь-освободитель". Там я получал светское образование, не транжиря денег, которых у меня не было, и даже не тратя специально на это времени. За витринами этих заведений были собраны, словно в четырех огромных клетках, самые представительные экземпляры верхних слоев общества. В "Болгарии" за столиками с чашками выпитого и давно уже высохшего турецкого кофе шушукались преимущественно политиканы и аферисты всякого рода. Здесь обычно появлялись публично и иностранные гости, вносившие определенную экзотику в атмосферу местных сплетен и пересудов. Гостями чаще всего были некогда знаменитые, но временно потерявшие голос теноры или всевозможные шпионы, путешествующие по Востоку под видом лекторов. Изредка, когда у подъезда Дома учителя вывешивали табличку: "Вход свободный", мое юношеское любопытство приводило меня туда послушать кого-либо из этих лекторов. Однажды некий американский мыслитель произнес там речь на тему: "Христианская наука, или Путь к спасению", в другой раз отставной полковник из "Интеллидженс сервис" весьма увлекательно говорил о "Джоне Мильтоне, или Ностальгии по потерянному раю", имея в виду, вероятно, потерянное английское влияние на Востоке.
Публика в "Савое" была более эклектичной, но с преобладающим большинством женщин. Дамы в небрежноэлегантных позах располагались за столиками. Они сидели, закинув ногу на ногу, на них были шелковые чулки, такие блестящие и такие оранжевые, что ноги казались отлитыми из меди и тщательно натертыми тальком. Лица дам были очень белыми, неправдоподобно белыми — пудру в то время не экономили. На фоне этого мелового или мучного тона выдавались ужасающе красные губы, которым неизменно сообщалась форма сердца "а-ля Марта Эгерт". Следующая клетка — "София" — была трехэтажной, здесь пузырилась светская молодежь, всевозможные сынки и дочки, здесь играл оркестр и можно было танцевать. Что касается "Царя- освободителя", то там царила беспросветная скука: писатели, художники и всевозможные интеллектуалы. Многие из них уже с утра занимались поисками денег на чашку кофе, которую смаковали всю оставшуюся часть дня за каким-нибудь столиком.
Оживление царило не только за витринами, но и на самом бульваре. Сливки столичной молодежи образовывали два встречных потока, люди критически оглядывали друг друга, тут и там звучали обрывочные реплики: "Куда подадимся вечером?", "Дай пять монет до завтра", "Лакомая девушка" и так далее. В толпе мелькали несовершеннолетние продавцы газет, кричащие до хрипоты: "Новая победа Роммеля!", "Самоубийство двух любовников на Горнобанском шоссе", "С завтрашнего дня — новые нормы растительного масла и сахара!". А вдоль тротуаров ползли свободные от лимита на бензин "мерседесы" новоиспеченных крезов и серо-зеленые "опели" немецких офицеров.
Заворачиваю на улицу Раковского, удивляясь, откуда нахлынула в мою голову вся эта ретроспекция.
Причина, наверно, в том, что я собираюсь посетить одного из героев давнего прошлого — Лазаря Тапева. Предполагаю, что указанная личность давно утратила свой блеск. Точно так же, как и бывшее заведение, мимо которого в данный момент я прохожу: когда-то здесь был роскошный нМаксим-бар" с заграничными бар-дамами, а сейчас это обыкновенная столовая.
Продолжаю спускаться по улице в сгущающихся сумерках и в сгущающейся толпе молодежи, мало интересующейся превратностями истории улицы, по которой она фланирует. К не очень ободряющим воспоминаниям из прошлого у меня примешиваются и неприятности настоящего. Вообще я испытываю тягостное настроение школьника, приближающегося к своей любимой школе, не выучив уроков. Упомянутый Танев, очевидно, — хитрая лиса, а я иду в лисью нору, не имея достаточного представления о хитростях ее хозяина. Такие импровизированные встречи обычно приводят к результатам, противоположным ожидаемым: вместо того, чтобы заставить пациента раскрыться, ты только преждевременно его будоражишь, и он спешит еще тщательнее скрыть все, что возможно. К несчастью, у меня нет иного выбора. Когда в меню значится одна фасоль с мясом, бесполезно спрашивать, подают ли здесь индейку с каштанами или только с кислой капустой.