— Вы замечаете признаки того, что здесь кто-то побывал? — спрашиваю стоящего позади меня Андреева.
— Вам как специалисту это виднее, — сухо отвечает хозяин.
— Вовсе нет, — говорю добродушно. — У меня, например, перед выходом из дома все разбросано, как после обыска.
— А у меня всегда убрано, как было и тогда, когда вы приходили в первый раз.
— Не чувствуете ли какого-либо запаха?
— Пахнет паркетином, — отвечает Андреев.
В комнате действительно ужасный запах паркетина — мастики для натирания полов.
— Утром не пахло, — замечаю.
— Женщина, которая у меня убирает, пришла вслед за вами натирать паркет, — объясняет Андреев, несколько удивленный тем, что я уделяю столько внимания какому-то паркетину.
Милиционер появляется на пороге комнаты.
— Вы свободны, — говорю. — Машина — тоже.
Милиционер козыряет и уходит. Это позволяет мне спросить без стеснения:
— А это не ваша приятельница Вера?
— Почему Вера?
— Ну так… Открыла дверь отмычкой и нарочно все раскидала, чтобы вы поняли, как трудно холостяку приводить дом в порядок.
— Зачем вы так шутите? — спрашивает Андреев.
Тон его спокоен, но мы знаем: это спокойствие надвигающегося раздражения.
— Вопрос уместен, — киваю, — только вы должны отнести его к самому себе.
— Не понял.
— Не поняли? Слушайте, Андреев! — Голос мой теряет всякую шутливость. — Выньте из кармана то, что вы там прячете, и положите сюда.
При этих словах я для большей наглядности протягиваю руку. Андреев смотрит на меня растерянно. Готовое только что вспыхнуть раздражение уступает место очевидному замешательству.
— Вы слышите, что я вам сказал. Сюда! — говорю я, раскрывая ладонь. — И поскорее, а то у меня рука устанет ждать.
Андреев наконец решается действовать. Он распахивает пиджак, отстегивает английскую булавку, на которую застегнул внутренний карман, и вытаскивает маленький квадратный пакетик размером с пачку сигарет.
— Даже на булавку застегнули, — замечаю я, опуская пакетик в свой карман. — Это воистину блестящая идея. А вы не думаете, что вместе с булавкой, и с пиджаком, и вообще со всем своим хозяйством вы могли бы сейчас лежать где-нибудь между мусорными баками, устремив внимательный, но неподвижный взгляд в таинственный космос? Как видите, — добавляю, указывая на беспорядок вокруг, — враг не дремлет. Вам повезло только потому, что он рассчитывал найти пакет в вашей квартире, а не в вашем кармане. Недооценил ваше легкомыслие…
— Вы говорите со мной, как с ребенком, — готов обидеться Андреев.
— За это вы должны меня только благодарить. Если бы я относился к вам чуть серьезнее, я должен был бы привлечь вас к ответственности за лжесвидетельство. А сейчас расскажите мне все, что с вами было после нашей утренней встречи.
Сажусь на проклятую табуретку у кровати и закуриваю. Андреев подтягивает свалившееся одеяло и тоже садится.
— В два часа я встретился с Верой. У меня были билеты в кино. Вышли мы из кино около четырех. Потом погуляли в парке. Потом посидели в "Берлине". Потом я проводил Веру и вернулся домой.
— Сколько было времени?
— Наверное, около семи с половиной…
— Продолжайте.
— Когда я открывал дверь, мне показалось, что звонит телефон, но пока я дошел до спальни, звонки прекратились. Я пошел в кухню поставить чай и услышал, что телефон зазвонил снова. Я побежал в спальню, обеспокоенный, — мне редко кто звонит домой, да еще в воскресенье. Голос мужской, незнакомый. "Товарищ Андреев?" — "Да", — говорю. "Мне нужно поговорить с вами по очень срочному делу". — "Говорите", — отвечаю. "Нет, это не телефонный разговор". — "А о чем, в сущности, речь? — спрашиваю. — И кто вы такой?" — "Вы меня не знаете, — отвечает неизвестный. — А о делах по телефону не говорят. Это касается лично вас. Будьте на остановке в Княжевс ровно в восемь тридцать. Я буду вас ждать возле будки. Там все объясню". Я хотел спросить: "Почему вы не зайдете ко мне домой?", но он уже положил трубку.