– Танат!
Открыв глаза, Танат увидел обеспокоенное лицо Камиллы.
– Просыпайся, – сказала она. – Ты кричал. Напугал меня.
***
– Он чудом спасся, – Танат не смотрел на Камиллу, грел руки о чашку с горячим чаем. – Прятался, ждал. Они его искали. Он ещё не знал, кто они. Представь себе. Даже дышать боишься, чтобы не услышали. Вокруг на десятки километров ни одной живой души. Никого.
– Мне кажется, ты воспринял все это слишком близко к сердцу, милый. Если честно, ты меня пугаешь.
Танат чувствовал себя лучше, но тревога, угнездившаяся под грудной клеткой, отпускать не хотела. Было больно сглотнуть. Внутри лесным пожаром полыхала потребность что-то исправить, изменить. Нельзя было сидеть сложа руки.
– У него появилась цель, – сказал Танат. – Важная цель на всю оставшуюся жизнь. Но в нее никто не поверил.
– Давай прекратим про это говорить. Мы можем не говорить об этом? Мы пережили неоднозначный опыт, окей. Но смыслом жизни это становиться не должно. Мы живём дальше. Да? Больше не хочу об этом говорить. Никогда.
– Что мы должны сделать, – проговорил Танат, глядя Камилле в глаза. – Так это остановить его. Иначе никак. Нельзя сделать вид, что ничего не произошло.
– Кого и как ты собираешься останавливать? Ты серьезно хочешь ещё раз встретиться с этой… штукой? Про работу ты не забыл? Про наши планы на лето?
У Камилы намокли глаза.
– Или я для тебя ничего не значу?
– Кама, ты не понимаешь.
– Чего я понимаю? Я-то как раз все понимаю, Танат. Тебе тоже стоит понять. Ещё раз подумать – и понять.
***
Сначала на экране зависла квадратная потолочная лампа.
– Брат, ты здесь? Интернет у меня, конечно, говно. Меня слышно, видно?
– Видно, – сказал Танат, когда Арсен появился, наконец, в кадре. – Слышно.
– Как ты?
– Вроде жив. Ты чего? Когда домой?
– Завтра с утра вылетаю. Заебался. С этими машинами волокиты больше. Лучше бы в самом деле наркотиками торговал.
Выглядел Арсен неплохо. Непривычно небрит, но это ему, оказывается, к лицу.
– Во сколько ты приземляешься?
– В районе часа дня. К шести-семи буду дома. Что слышно?
– Где?
– В общем и целом. Что-то какая-то херня творится, куда ни кинь – весеннее обострение. Борька вон себе морду какими-то узорами изрисовал. Фляга у пацана подсвыстывает со всей дури. Ты, кстати, можешь к нему заскочить? Чекнуть чего да как. Надо было тебя сразу попросить, не додумался.
– Ты же завтра приедешь, – Танат вздохнул. – Сам и навестишь своего странного приятеля. Или горит?
– Нет, не горит, но если найдешь полчасика, я буду тебе благодарен. Переживаю. Борька пацан хороший, хоть и странный. Сможешь?
– Постараюсь, обещать на всякий случай не буду.
– Спасибо, братик! Как с Камой дела, хорошо все?
– Вроде бы порядок. Ну, если в целом.
Глава 15
Все бы ничего, но крысы совсем распоясались. Куда не ткни, обязательно увидишь хоть одну наглую серую морду. Жирные стали, как коровы. Носятся стаями прямо под ногами у людей. Ни дождь им не страшен, ни молнии.
Тяжелый воздух над Вишеградом трещал, как тряпка, да искрился небесным огнем. Люди практически не высовывали носа из домов, ставни позакрывали. То и дело налетающие порывы промозглого ветра безжалостно вертели скрипучие флюгеры на крышах. Снизу пищали мохнатые, собираясь в чудовищного размера стаи. Все чаще казалось, что никакие они не безмозглые, крысы чертовы, они переговариваются между собой и знают что-то, чего не знают люди. В начале лета к обычному для этих мест духу нечистот и застоявшейся воды прибавился явственный запах серы. Судачили, что в долине, под самой землей, мол, тысячу лет спал огонь, а теперь кто-то его разбудил.
Когда шел дождь, становилось легче дышать и почему-то не так страшно. Иногда воспитанников дома святой Ягеллонки выпускали за ворота и в дождь. На территории места было очень мало, там стояли всякие нужные по хозяйству вещи, да и в загоны с животиной детвору только пусти – обязательно то на цыпленка наступят, то корову напугают. Времена стояли тяжелые, жили впроголодь, и потому монахи не могли себе позволить лишиться молока из-за глупости. Хватало и того, что коров, а осталось их на тот момент всего две, кусали проклятые крысы.
Был сатурнов день, хорошо за полдень, шел мелкий колючий дождь. Небо неравномерно закрывали злые серые тучи, из-за которых кое-где проглядывал-таки солнечный свет. Прежде всего тот свет, конечно, преломлялся в кресте над колокольней. Клирик на еженедельной проповеди, куда ходило людей все меньше, говорил, что Господь дает вишеградцам знак, указывает путь, а те не хотят видеть ничего дальше своего носа. Однажды его спросили, что это за знак такой, о чем, что прикажешь, мол, делать, сделаем, и по какому пути, объясни, будь уж добр, божий промысел, куда нужно горожанам идти. Тот не смог ответить ничего внятного. Позже не пойми откуда взялся слушок, что по Дунаю вниз ползет страшная братоубийственная война.