– Ты счастлив? – спросил Соним, ухмыльнувшись. – Скажи мне, мой дорогой друг, ты счастлив?
Борис не мог выдавить из себя и слова.
– Мне кажется, – продолжал Соним, играя перед самим собой и упиваясь собственной игрой. – Знаешь, дружище, что мне кажется?
Борис молчал, шмыгал носом. У него дрожала нижняя губа, а на висках вздулись толстые фиолетовые вены.
– Мне кажется, что я однажды чувствовал нечто похожее на то, что ты ощущаешь сейчас. Как давно было, жуть! Дорого бы я дал, чтобы снова так суметь.
На пороге из коридора в зал лежал окровавленный топор.
– Рассказывал тебе, почему мы вас едим? Нет?
Садилось солнце.
– Вы вкусные, браток. Вообрази, что ты можешь есть и говядину, и листья клевера. Бумагу можешь есть, и говно. Но и говядину. Что ты выберешь? Честно признаться, никогда не понимал, как это на самом деле работает. Но ты точно заебался жрать траву. Учитывая, что говядины вокруг завались. Я пробовал, – Соним замолчал. – Пробовал сесть на чертову диету, но что ни чих, то, блядь, новости.
– Хозяин, – выдохнул Борис. – Вы обратите меня? Я хочу стать таким, как вы! Совершенным! Сжалься!
Последнее слово он едва ли не прорычал.
– Тебе нужно от меня одно, – шутливо обиделся Соним. – Обращу. Обещал же. Или ты мне не веришь?
– Верю.
***
Соним проснулся другим. Понял, что боль ушла. Всю жизнь она была с ним, нет-нет напоминала о себе, как бы говоря, что без нее его и вовсе не существует. И Соним верил. Поэтому и заорал от страха, проснувшись. Отчаянный страх прорезал теплую, как кисель, ночь, и быстро растворился в разлагающемся воздухе.
Проснувшись другим, Соним много не понимал об этом новом себе. Кости ломаются и срастаются. Дурной башке сабля нипочем, главное, чтобы не укатилась далеко от тела. Но со временем срастается гнилое мясо все дольше.
Тишина, темнота. Соним лежал не на том же самом месте, где застал его тот голос, но рядом. Глаза хорошо видели в темноте. Руки стали крепкие, как сталь. В горе отходов через улицу шевелилось живое. Соним знал это, чувствовал, как внутри живого течет, пульсируя, кровь. Соним чувствовал то, что принято называть «голод», Соним был голоден. Соним хотел то, что жило в горе отходов через улицу. Слово «голод» было таким маленьким по отношению к чувству, которое предназначено было описать.
Темнота, но не тишина. Из всех уголков округи собираются звуки, точно деревенские на праздник весны. Соним слышит все: где-то ржет конь, хлопает большими крыльями нетопырь, плачет ребенок.
Едва забрезжит вдалеке рассвет и запахнет травами, Соним скрывался в пещерах, подвалах, норах. Ночью шел, сумрачный скиталец, попутно изучая мир новыми глазами. Тонкая человеческая шея – смешная веточка. Кричат. Орут. Умоляют. Размахивают мечами и факелами, до боли вглядываясь в темноту. Лошадь ржет испуганно, встает на дыбы и скидывает с себя седока, рвется прочь. Не уйдешь, лошадка. Ты тоже не уйдешь. Никто не уйдет.
Соним сидит в ветвях высокого дерева у дороги, опершись согнутыми ногами о стволы, и с наслаждением слизывает со своих длинных пальцев горячую густую кровь. Человеческая вкуснее.
Все города похожи: каменная изгородь, спрятавшись за которой, человечки чувствуют себя сильнее ночи, умнее ветра. На самом же деле это загон со сжавшейся от ужаса скотиной, только и всего. Корм. Они – корм. Прижатые к стене, обливаются холодным потом, предлагают ему несметные богатства. Забирай все, что пожелаешь, говорят они, не жизнь. Но Соним пришел лишь для того, чтобы взять их жизнь. Смешные маленькие человечки.
Бессмертие украло у Эмиля сон, совсем. Он не уставал, у него не смыкались глаза, и он больше никуда никогда не проваливался, как бы переключаясь с одной версии действительности на другую. Оказалось, что времени невыносимо много. Особенно днем, когда приходилось укрываться от света.
Воздух полностью остыл. Сквозь кроны еле-еле пробивался серебряный лунный свет. Соним сидел под огромным поваленным деревом в глубине чаще, закрыв глаза и сложив руки на коленях. Ждал, когда ночь окончательно вступит в свои права. Десять, девять, восемь, семь…
– Куда же ты придешь? – спросил спокойный женский голос. – Если не знаешь, куда ты идешь, брат мой?
Соним открыл глаза, но головы не повернул.
– Кто ты? – спросил.
– Мы друзья, – сказал голос. – Мы все – одна большая семья.
Города плодили огни и вонь. Шум, пар, пыль, крики. Много, слишком много света. Не нужно было хранить никаких секретов, чтобы хотеть жить от этого всего подальше. Хищники жили в лесу. Тот лес, что лохматым колючим ковром устилал предгорье спящего хребта-исполина, считался у местных проклятым. Судачили: среди ветвей, покрытых ночью тонкой коркой инея, блуждают бледные огни, говорящие голосами тех, кого ты потерял. Голоса эти ни в коем случае нельзя слушать. Поддашься – и конец тебе, заблудишься – и назад дороги не будет.