Иначе повёл себя спутник нашего героя. Пробудившись от изданного Алетом писка толстяк, ещё не продравший заспанные глаза и не успевший визуально обнаружить то, чего следовало испугаться, жалобно, как то по щенячьи, заскулил и попятился на четвереньках. И тот час же от болотной коряги отделилось нечто не менее корявое и плюхнулось в воду. Несомненно, это уродливое «нечто» и было обладателем столь «очаровательных глазок», ибо светящиеся точки исчезли в болоте вместе с ним. Мёртвую тишину ночи нарушал теперь только резкий звук поднимающегося из преисподней этого вонючего моря воздуха, как раз в том месте, возле коряги. Лопающиеся на поверхности воды пузыри в тишине запросто можно было сопоставить с ружейными выстрелами.
Пока я, как автор, развлекаю читателя романтическим описанием происходящего, герои моего повествования, надо сказать, в данный момент мало были настроены на лирическую волну, так как оба, не сговариваясь, вскочили на ноги и схватив пожитки, что есть духу пустились наутёк, причём, как быстро выяснилось, неуклюжий на вид толстяк трактирщик оказался спринтером не хуже длинноногого Алета. Поначалу он даже обошёл своего более «маститого» визави, но молодость и атлетические кондиции, в конце концов, взяли своё и на второй сотне метров Александр таки обогнал пыхтящего точно паровоз Джунифа и стал заметно уходить в отрыв. Видя, что безнадёжно отстаёт, толстяк взмолился:
- Погоди! Не… могу… больше…
Только тогда Алет остановился и стал одичало озираться. По обе стороны дамбы ему уже мерещились всякие причудливые твари, и только вглядевшись в темноту более внимательно, он не заметил ничего такого ужасающего. Не было никаких больше глаз – огоньков, никаких звуков, никакого движения. Только всё тот же унылый болотный ландшафт и корявые стволы деревьев на его фоне.
Переведя дух, Джуниф заговорил дрожащим от волнения голосом:
- Что?! Что это было?
- Я не знаю… - так же дрожа отозвался Алет. - Я видел только глаза в темноте. Мне показалось, будто за нами кто-то наблюдал.
- А как… как это выглядело? - не унимался толстяк.
- А чего же ты так драпанул, коли сам ничего не видел? Я за тобой насилу угнался!
- Нет-нет! Я не видел, но услыхал как кто то нырнул в воду. Что это было, Алет?
- Сам не знаю, как объяснить это явление. Может, это было какое-нибудь водоплавающее животное – попытался здраво рассудить Александр: - Ведь у многих ночных животных, как известно, светятся в темноте глаза. Вот у кошек, например…
- Здесь гиблое место, Алет! - возопил Джуниф: - Это Гнилое болото! Какие тут к чёрту кошки!... Ой! Алет, так ведь это чёрт и был! Болотный чёрт – я слышал про таких! - бедняга аж присел, испугавшись собственных речей: - Кажись, это его учуяли наши лошадушки…
- Ладно тебе со своими царями да чертями - отмахнулся Алет, но на всякий случай ещё раз с опаской огляделся по сторонам. Всё же домыслы его попутчика сейчас выглядели куда правдоподобнее его версии с кошкой: - А что ты слышал про этих самых… чертей болотных?
- Рассказывали, будто водятся они в этих местах. Сами по себе, вроде как, не сильно страшны. Но там, где они появляются, жди беды похуже!
- Куда уж там может хуже! – Александр аж сплюнул от раздражения: - Всё вокруг мерзко и погано! Знаешь что, старина, пожалуй, нам надо идти дальше. Думается, спать спокойно сегодня всё равно не предвидится. Так что пойдём ка! Ведь есть же где то конец этому проклятому болоту!
- Хватит с меня! – ни с того ни с сего обозлился Джуниф: - Ты как хочешь, а моё странствие закончилось! Довольно с меня!
Он обхватил голову руками, присел на четвереньки и запричитал монотонно, будто старуха вопленица, оплакивающая безвременно «почившего в бозе» родственника.
- О, Вехт всемогущий! За что караешь ты меня, всевышний? За какие грехи послал ты на мою бедную голову столь тяжкие испытания, в лице Алета и Сарума? Я знаю, это проклятый пилигрим замутил воду! Да лучше б мне сгнить в марионской тюрьме, чем отправиться в эти гиблые края! Почему же, о всевышний, ты позволил послушаться этого рокового человека, чем прогневал тебя бедный трактирщик Джуниф? Почему я здесь, один среди болота? Неужели такова твоя злая воля, о Вехт!?