Бойцы навещали её раз в месяц. Как только они уходили, пьяная Анора отправляла детей спать. Няни у них не было, да и вообще прислуги дочь короля не держала, не считая приходившую раз в две недели уборщицу. Сама Воительница всегда ночевала в отдельной комнате. И Сабрина понимала, почему. Через маленькую щёлочку в двери детской она подглядывала за переодевающейся матерью. Она видела розовые шрамы, исчёркивающие бледное тело Аноры, словно мазки небрежного художника. Позже Сабрина узнала, как мама гордилась отсутствием усиливающих и ускоряющих имплантатов. Она привыкла воевать по старинке, надеясь лишь на собственные силы. Повесив одежду, Воительница смотрелась в зеркало. Её взгляд отпечатался в памяти Сабрины. Взор человека, пробудившегося от глубокого сна и не узнававшего никого вокруг. Глубокой ночью Сабрина слышала тихие вскрики, перекрываемые звоном посуды — это мать наливала очередную рюмку горячительного. В такие моменты девочка лишь сильнее прижималась к Грегори и Елизавете, надеясь, что маме станет легче. Бывало, Анора начинала плакать без причины и рыдала до самого утра. Один раз она пришла в спальню к детям, легла к ним в кровать и прошептала:
— Без вас я ничто.
Воительница ни разу не подняла руки на своё чадо. И Сабрине ничего не оставалось, как любить маму.
Теперь весь мир говорил, что она предательница.
Сабрина не верила. Отказывалась верить. Ну как человек, проливший столько своей и чужой крови на благо Синдиката, может его предать? А вот мысль, что Семьи могли сделать из Аноры козла отпущения, у девушки не вызывала сомнений. Разбивая кулаки в поединке со стеной и чувствуя, как кровь течёт по пальцам, Сабрина была готова отдать всё ради одного разговора с матерью. Но у неё уже ничего не было.
Она облажалась. Целиком и полностью. Из-за неё погибли кадеты, совсем ещё дети. Не Бог весть кто, соплёныши из Приютов, безродные и никому не нужные. И оттого Сабрине становилось только хуже. В отличие от неё, у них даже не было шанса на нормальную жизнь.
Но все вокруг обращались с принцессой как с несмышлёным ребёнком. Она покинула позиции, пытаясь встретиться с матерью. Это было равносильно дезертирству, и Сабрина прекрасно понимала, на что шла. Всё, что она попросила у трибунала, так это не судить девчонок из отряда — они лишь слушались её приказа. Наказание за дезертирство в военное время — смерть.
Она отделалась лишением королевских привилегий и ссылкой в Приют. Её девчонок вообще никак не наказали, лишь перевели в охранную роту, где им ещё придётся отбарабанить четыре года до получения гражданства. Сабрина злилась, провоцировала охранников на драку, но каждый раз приходил Кирстен и всё улаживал. Да и как сказал судья, в её деле оказались смягчающие обстоятельства — в конце концов, если бы не она, тот бешеный коп не смог бы взять площадь Освобождения.
— Одно доброе дело не перекрывает сотворённого зла, — пробурчала Сабрина по дороге из зала суда обратно в камеру. Кирстен, вечно её сопровождавший, лишь пожимал плечами. Командор бесил девушку с каждым днём всё больше. Из разговора охранников она узнала, что это была инициатива Кирстена арестовать её. Когда Сабрина в лоб спросила командора, чего он этим добивался, бывший инструктор ответил:
— Пытался отгородить тебя от последствий.
Точно не из лучших побуждений. Сабрина видела это в каждом движении его тела, в каждом невысказанном слове, в каждом брошенном взгляде. Бедняга считал, что сможет завоевать её уважение и любовь. Но Сабрина чувствовала лишь отвращение. Четыре года этот ублюдок муштровал её — и при этом, небось, постоянно думал об Аноре. Неужели в Сабрине он решил найти суррогат потерянной любви? «Мерзость какая», — думала принцесса.