К вечеру в Академическом городке стало достоверно известно, в чем сущность подготовленного Андрюхиным эксперимента. Человек-луч! Перед этим бледнели и антигравитационные стержни и атмовитамины... Хотя было известно, что многочисленные опыты с различными предметами и живыми организмами - с обезьянами в Сибири, с картофелиной и Деткой в Академическом городке - дали положительные результаты, но ведь теперь дело шло о человеке! Этим человеком должен был стать Юрий Сергеев. При этом поговаривали, что сейчас готовится лишь репетиция, а настоящий опыт, Центральный эксперимент, еще впереди. Репетиция же заключалась в том, что Юра должен был превратиться в пучок энергии, мгновенно преодолеть расстояние в двадцать километров и снова стать самим собой. Самый процесс должен был занять ничтожные доли секунды, но подготовка к опыту шла долгие годы... Тем не менее Андрюхину и Паверману было ясно, что еще далеко не все готово... ...Весь аппарат Института кибернетики засел за круглосуточную работу. Десятки сложных электронных счетно-решающих машин, каждая из которых занимала целый большой этаж, вычисляли, запоминали, анализировали миллионы задач и условий. - Они великолепны... великолепны! Они не хуже моих черепах! - восклицал в упоении Крэгс. - Только не могут размножаться... Рядом с этими удивительными существами я испытываю то же, что ощутил в детстве около старинного парового молота! Ничтожная человеческая силенка, его руки пигмея, - и тяжелая, страшная сила парового молота. То же и здесь. Никакой силач не остановит своей силой паровой молот. Даже гениальный человеческий мозг не сравнится с мозгом наших машин. - И все же без нас они ничто! - весело подмигнул Андрюхин. - Никакой машине никогда не "придет в голову" новая - понимаете? - совершенно новая идея, как будто даже противоречащая предшествующим знаниям... Вот Анне Михеевне Шумило, нашему директору Института долголетия, захотелось, чтобы люди "питались воздухом". В дальнейшем, когда ей пришлось выяснить, как лучше решать тот или иной вопрос, машины оказали неоценимую помощь, но сама идея - найти новый способ питания - могла прийти в голову только человеку... Институт долголетия, готовясь к историческому опыту, работал не менее напряженно. Юру положили на десять дней в специальную палату, и потом, спустя много времени, он вспоминал эти десять дней как самые несносные в его жизни. Ему казалось, что его выворачивают наизнанку. Юру кололи, просвечивали, заставляли глотать тоненькие и толстые резиновые шланги с какими-то бляхами на конце и без блях, его мяли, щупали, требовали бесконечное количество раз вставать, ложиться, приседать, подпрыгивать, он должен был глотать светящиеся порошки и микстуры, через нею пропускали токи различной частоты, подвергали действию каких-то лучей и только что не истолкли в порошок... Неожиданно Юра обнаружил, что отношение к нему многих людей в чем-то изменилось. Как-то утром, когда его только что извлекли из чрева очередной исследовательской медицинской машины (он просидел в этом шкафу минут сорок, весь опутанный проводами, утыканный, как еж, иглами), в палату зашел Борис Миронович Паверман. Он сунул Юре огромный апельсин и уселся на постели в ногах. Заглянувшая в палату сестра тотчас велела профессору пересесть на стул и отобрала апельсин. - О, свирепая медицина! - возмутился Паверман. - Маги! Чародеи! То нельзя, а то можно! Живут, черт возьми, до сих пор, как во времена Парацельза! Несколько отведя душу, он незаметно сам принялся поедать принесенный апельсин и, еще не глядя на ухмылявшегося Юру, спросил: - Ну как? - Нормально. - Хочешь апельсин? - Так ведь нельзя... - Плюнь ты на них! - По-воровски оглянувшись, профессор Паверман быстро сунул ему в рот дольку. - Они тебя вообще-то кормят? - Атмовитаминами. Нюхаю атмосферу, насыщенную какими-то витаминами и питательными микробами. - Вот гадость, должно быть! - Паверман сморщился. - Нет, ничего... Сыт... - Тебе все ничего. Ну, а как вообще? - Нормально. - Да? Слушай, ты все-таки подумай... Я пришел тебе сказать, что еще не поздно передумать... - Чего передумать? - удивился Юра. - Вообще, я ничего не понимаю! - Паверман вскочил и забегал по комнате. Рихман, изучая молнию, погиб, но погиб сам, никого не подставлял! Менделеев сам поднимался в воздушном шаре! Пикар сам взлетал на стратостате! Ру и Павловский себе первым привили новые сыворотки! Биб сам спускался в батисфере! Потехин сам летал на Луну. Почему же я должен уступать риск и честь первого испытания? Я написал письмо в ЦК! Это нарушение научной этики! Юра молча смотрел на него и улыбался. Эта улыбка вывела профессора Павермана из себя. - Ах, вы улыбаетесь... Вы не хотите со мной разговаривать! - Неожиданно он перешел на "вы". - Откуда-то приходит молодой человек, и почему-то именно он должен сделать то, что я готовил всю жизнь. Это справедливо? Я вас спрашиваю, это справедливо? Юра как можно мягче, конфузясь, сказал: - Ведь нужен молодой и очень здоровый испытатель, Борис Миронович... А вы не годитесь, совсем не годитесь... - Конечно, я просто старый дурак, - сказал Паверман, быстро наклонился, крепко сжал Юрины плечи и ушел, почти убежал... Потом пришли несколько человек из хоккейной команды долголетних во главе с тем, который так ловко помог Юре забрасывать шайбы в знаменитом матче со Степами. Его звали Смельцов, ему шел сто двадцать восьмой год, но коренастый, медлительный, с легкой проседью в густых, волнистых волосах, он выглядел сорокалетним. - Скажите, вы представляете нашу жизнь, жизнь так называемых долголетних? - заговорил Смельцов. - По условиям, которые заключены с нами, мы обязаны находиться постоянно на территории Академического городка. Вам, например, за несколько дней надоели бесконечные анализы и исследования, а представляете, как они за много лет осточертели нам? Среди нас есть, конечно, и такие, кто просто радуется прожитым годам и тянет жизнь из какого-то спортивного интереса. Но большинство уполномочило нас переговорить с вами и с Иваном Дмитриевичем... Ну не разумнее разве провести опыт, использовав кого-либо из нас? В случае неудачи потеря невелика... Мы просим вас подумать, отбросить всякие личные соображения и помочь Ивану Дмитриевичу решить вопрос по-государственному... Юра рассказал об этих визитах Жене, стараясь ее развеселить. Последние дни Женя ходила хмурая, делала все рывком и огрызалась даже на замечания Анны Михеевны. - Тебя это удивляет? - Она подняла на Юру огромные сердитые глаза. - Или смешит? - Скорее смешит, - признался он. - Вы слишком самонадеянны, товарищ Бычок! - заявила Женя. - То есть нет, извините, Человек-луч... Тебя ведь так теперь зовут. И тебе это, конечно, страшно нравится... - А что? Красиво, - согласился Юра. Он не мог ее слушать без улыбки. - Посмотрите только на эту самодовольную рожу! - Они были в палате вдвоем, так что призыв Жени был обращен к мебели. - "Красиво"!.. А почему, скажи, пожалуйста, именно ты? Почему не я? У меня тоже здоровья не занимать, я тоже молодая! - Не грусти, ты еще пригодишься, - усмехнулся Юра, но, заметив, что Женя дуется, попробовал заговорить о другом: - Когда-то я мечтал, что наша хоккейная команда завоюет первенство мира. - Юра попытался поймать Женину руку, но это ему не удалось. - Нам надо еще выиграть первенство Союза, а для этого - победить "Торпедо". Я думаю о том, как мы его разложим, когда я освобожусь. Иван Дмитриевич обещал мне... Увидишь, добьемся первенства по Союзу, а там и мирового! Представляешь, команда из какого-то никому не известного советского городка - чемпион мира! - Ты можешь сейчас думать об этом? - искренне удивилась Женя. - Еще бы! - Он удивился в свою очередь: - А что, разве жизнь останавливается? - Нет, конечно, - поспешно пробормотала она. И вдруг почувствовала, как на нее надвигается мутная волна ужаса и захлестывает с головой... Впервые она необыкновенно ясно поняла, что, собственно, произойдет: Юра исчезнет, его не станет, он превратится во что-то вроде солнечного луча, что нельзя ни взять за руку, ни потрогать, и все это готовят сотни людей, сотни машин, готовят нарочно. Он превратится в какую-то светящуюся пыль, даже не в пыль, а в ничто... Как может из ничего, из света, вновь возникнуть человек? Это невозможно, это простое убийство, в котором никто не признается из упрямства, из дурацкого почтения перед своей наукой... - Такой вопрос должны решать врачи, - сказала она вдруг. В ней постоянно жило чувство глубокого уважения к своей профессии. - Только они имеют право... - Мне бы хотелось, чтобы при этом, кроме тебя и академика, были наши ребятки с Химкомбината, - сказал Юра. - Но это невозможно... Хорошо бы позвать хоть тех ребятишек, которым попала картофелина, а потом Детка: Бубыря, Пашку, эту смешную девчонку. А вдруг я тоже попаду к ним в лапы? И Юра весело рассмеялся. - Никто их не пустит, - пробормотала Женя. - Глупости!