Пальцы Лолы гладили складку на моей рубашке.
— Идем в постель.
В мозгу шепнуло: «Лола не нравится ногам». Это было глупо. Но это пребывало в согласии с данными. «Они ревнуют».
— Пошли.
Пальцы Лолы нащупали мои. Она открыла дверь и выглянула в коридор. Я последовал за ней в комнату сына Анжелики. Со спины Лола выглядела маленькой и беззащитной, и я вдруг решил, что Контуры собираются ее пнуть. Я остановился. Она повернулась и поманила меня. Я был в смятении. Я часто думал о том, как лягу с Лолой в постель. Очень часто. Но я не хотел ее убивать.
— Давай же, Чарли.
Она вернулась, потянула меня в спальню и закрыла дверь. Ее руки обвились вокруг моей талии. Голова запрокинулась.
— Подожди.
— Мм, — откликнулась Лола. Она встала на цыпочки, ее губы искали мои.
— Я не уверен…
Наши губы встретились. Я забыл о разумных ногах. Или, по крайней мере, они стали менее важными. Значение имела лишь близость с Лолой. Затем я понял, что и в самом деле приближаюсь к ней. Невидимое притяжение нарастало, металлические пальцы тянулись к ее сердцу. Глаза Лолы распахнулись. Ее руки толкнули меня.
— Чарли! — Какую-то секунду она не могла оторваться. Затем ей удалось сделать два нетвердых шага назад. Ее грудь вздымалась и опадала. — Оно опять!
Теперь я мог судить по трем эпизодам. Первый: в ее номере, когда мы впервые оказались наедине. Второй, когда я ее спасал. И третий — сейчас.
— Это происходит, когда у тебя учащается сердцебиение.
— Что? — Лола схватилась за грудь. — Что происходит?
— Стоп. Остынь. Не пугайся. Так только хуже.
— Что оно делает?
— Попытайся думать о чем-то другом. Давай о собачках Анжелики? Они такие забавные. — (Тут все собачки до единой подняли вой. Коридор наполнился топотом многих лап и лаем. Бесполезные меховые мешки.) — Хорошо. Давай подумаем.
— Это бомба. Боже! В меня заложили бомбу.
— Может быть, — сказал я. Лола побелела. — Нет. Это нерентабельно.
— Что?
Мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать собак:
— Если нужно что-то взорвать, то разве хлопоты с имплантацией — лучший способ…
— Оно трясется! — У Лолы стучали зубы.
Я различил звук: тончайший писк, на грани восприятия. Понятно, почему взбесились собаки.
— Чарли… я думаю… ты должен… бежать.
— Нам нужно всего лишь замедлить сердцебиение. Сосредоточься на покое.
— Не могу!
— Можешь, Лола. Ты хозяйка своего тела.
— Беги, Чарли!
Писк усилился настолько, что за ним уже было трудно расслышать что-то еще.
— Я не бегаю. У нас техническая проблема. И мы можем ее разрешить. Вместе…
Я собирался продолжить. Я хотел напомнить, что мы — разумные люди, а логика сдвинет горы. Эти слова были призваны либо успокоить Лолу, либо нагнать на нее тоску; сердцебиение должно было замедлиться в любом случае. Я до сих пор считаю, что идея была хороша. Но прежде чем я заговорил, Лола взорвалась.
Меня хлестнуло чем-то похожим на порыв ветра, но вместо воздуха были иглы. Ноги дрогнули. В ушах зазвенело.
В доме воцарилась тишина. Я посмотрел на Лолу, а она посмотрела на меня, и с нами обоими как будто ничего не случилось.
— Ты в поря… — Мы заговорили одновременно.
Она шагнула вперед, и ничего страшного не произошло. Мы улыбнулись. Лола упала в мои объятия:
— Как страшно. Что это было?
— По-моему, что-то, что не сработало.
— Я решила, мы умираем. — Она содрогнулась. — Мне показалось, что я собираюсь тебя убить.
Прошла минута. Странно пахло чем-то едким.
Лола подняла на меня глаза:
— Собаки замолчали.
Мы слушали.
Лола потянулась к дверной ручке. Я хотел посторониться, но не смог. Я попытался снова.
— Чарли?
Запах был знакомый. Такой же возникает, если включить схему в розетку не с тем напряжением. Запах перегоревших транзисторов.
Дисплей цифрового будильника на прикроватном столике погас. На полке стоял небольшой стереопроигрыватель, светодиод которого на датчике включения обычно горел красным, — тоже ничего.
— С вами все в порядке? — донесся до нас голос Анжелики. — Электричества нет!
— Нет, — сказал я. — Нет, нет, нет.
— Что с тобой? — Лола тронула меня за руку.
Я открыл рот и снова закрыл.
— Ты ранен?
— Да. Да.
— Куда?
— Мои ноги.
— Твои…
— ЭМИ. Электромагнитный. Импульс.
— Что это значит?
— Ты убила мои ноги, — сказал я.
Существует пять стадий горя. Первая — отрицание. Например: Мои ноги не умерли. Этого не может быть. Затем — гнев: Ты убила мои ноги, пошла вон, убери от меня свои руки и так далее. Для этой стадии характерны крик и ярость. Те или иные несправедливые упреки. Слезы и оскорбленные чувства.