— Ничего, что я к тебе прямо на работу? — спросил он грубовато. — Я по делу. Мне, понимаешь, надо такую бумагу написать, чтоб в ней все было сказано. Голая правда. И чтоб очень коротко. Только не получается. Может, посмотришь, что я написал. Может, как-то короче можно. И на машинке это надо отпечатать…
— Хорошо, — сказала Лена. — Только ты сможешь подождать, пока я вычитаю эти гранки? Это пять минут.
На столе у нее лежали узкие полосы бумаги, густо заполненные печатными строками.
— Читай, — снисходительно сказал Павел. — Я тебе не буду мешать.
Это были пустые слова. Он ей мешал. Он смотрел на нее.
Через ее комнату в свой кабинет прошел Бошко. Он открыл дверь, но сейчас же вернулся, молча протянул руку, взял со стола у Лены гранки и унес их к себе.
И Лена, которая недавно начала свой второй круг в редакции и снова перешла в промышленный отдел, вдруг подумала, что самым большим достоинством Бошко является то, что ему ничего не нужно говорить. Он сам все понимает.
…— Ну, знаешь ли, — возмутилась Лена. — Нельзя же спорить из-за каждого слова. Ты ведь сам хотел, чтобы было короче.
— Короче, — согласился Павел. — Но чтоб смысл был.
— И химических формул слишком много.
— А без формул все это ни черта не стоит.
— Дело твое, — решила Лена. — Ну что ж… Посиди здесь, а я дам перепечатать.
Лена вышла из комнаты. Когда она открыла дверь, Павел снова увидел широкий редакционный коридор с яркой ковровой дорожкой. Ему не хотелось бы сейчас оказаться в этом коридоре. Он боялся встретиться с Валентином Николаевичем.
Это ему надо бояться, — мрачно подумал Павел, вышел за дверь, подошел к окну, за которым виднелась пустая волейбольная площадка.
Лиде не сиделось на месте. Она то вставала из-за стола и выходила в вестибюль, то возвращалась, шепталась с курьером, а ее похорошевшее лицо выражало напряженное ожидание. И она дождалась. По коридору из машинописного бюро шел Валентин Николаевич. Он увидел Павла, замедлил шаги, остановился, а затем, сунув руки в карманы пиджака и задрав кверху подбородок, подошел к Павлу и сказал высоким громким голосом:
— Здравствуйте.
Очевидно, Павел заметил его еще раньше, — решила Лида. Он даже не взглянул на Ермака. Валентин Николаевич медленно пошел дальше по коридору к вестибюлю. Лида вздохнула с сожалением — она ожидала большего.
Лена подошла к Павлу.
— Прошу вас, пройдемте ко мне, — сказала она подчеркнуто громко.
У себя в комнате она спросила:
— Почему ты вышел?
— Да так, — неохотно и глухо ответил Павел.
— Ты никого не встретил?
— Нет.
Ответ прозвучал жестко и чуть враждебно.
Лена подошла ближе, поднялась на носки и прижалась лбом к его губам. Дверь кабинета Бошко приоткрылась, он выглянул и сейчас же нырнул назад.
— Лена! — сказал Павел, во всю ширь раскрыв рот и оскалив зубы. — А я тебя съем!.. — И тут же без всякого перехода спросил: — Ты как думаешь — поверит мне Петр Никитич?
— Конечно, — сказала Лена. — Я уверена, что все будет хорошо. — И она улыбнулась задорно и легкомысленно, чтобы Павел не понял, как она встревожена, как мало верит в то, что «все будет хорошо»…
…Ждать и догонять, — повторял про себя Павел слова слышанной где-то пословицы. — Самое худшее — ждать и догонять. Чепуха. Все равно что сказать: самое худшее — жить. Что же другое постоянно делают люди, как не ждут или не догоняют?..
В приемной на овальном столе светлого дерева лежали свежие газеты и журналы. Он заглянул в газету, а затем незаметно вытащил из кармана свое письмо, искоса посмотрел на секретаря — она говорила с кем-то по телефону — и положил его в газету.
Снова и снова перечитывал он знакомые заученные слова. За эти сутки листы измялись, истрепались по краям.
Петр Никитич встретил Павла сухо.
— Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. Мне говорил о вашем деле Сулима Петр Афанасьевич. Я вас слушаю.
Его простое широкое лицо показалось Павлу утомленным и сердитым. И Павлу вдруг подумалось, что он не одобряет его прихода, что ему неприятно, что Павел воспользовался своим близким знакомством с Петром Афанасьевичем для того, чтобы попасть к нему, что он заранее не верит ему, Павлу, и согласен выслушать его только из уважения к Петру Афанасьевичу.
Павел смешался и никак не мог сказать первых, так тщательно приготовленных слов.
— Я вас слушаю, — повторил Петр Никитич.
И вдруг перед Павлом совершенно ясно, с удивительной отчетливостью, предстала первая страница его письма с надорванным краем и опечаткой в первом слове — «хемические». Он мог бы сосчитать количество строк. И он заговорил, медленно повторяя каждое слово этого письма, и от этого речь его звучала неестественно, протяжно.