Вот кроветворное средство.
Вот витамины для инъекций. И шприц – вот он.
Вот кальций в таблетках. Против желудочных расстройств – диастаза.
«Вот это – такое-то, вот это – такое-то», – с чувством дала она объяснения насчет пяти или шести лекарств, однако проявление чувств этой несчастной женщины ко мне оказалось чрезмерным. Под конец она сказала, что еще одно лекарство – на тот случай, если мне нестерпимо захочется выпить, и проворно завернула коробочку в бумагу.
Это был морфий для впрыскиваний.
Аптекарша сказала, что вреда от него не больше, чем от спиртного, и я ей поверил, прежде всего потому, что как раз начал ощущать всю мерзость пьянства и радовался возможности впервые за долгое время отказаться от проклятого алкоголя, так что без колебаний впрыснул себе в руку морфий. Моя тревожность, раздражительность, робость улетучились бесследно, я сделался на редкость жизнерадостным и словоохотливым. От впрыскиваний я забывал о телесной слабости, с жаром брался за мангу, и порой за рисованием ко мне в голову приходили настолько забавные идеи, что я взрывался хохотом.
Я собирался ограничиться одной дозой в день, но постепенно перешел на две, а когда дошел до четырех, то понял, что без них больше не в состоянии работать.
– Так нельзя. Если привыкнете, это не шутки.
Когда я услышал эти слова от аптекарши, мне начало казаться, что привычка к морфию у меня уже развилась (я вообще легко попадаюсь на крючок чужих предположений. Когда мне говорят: «Смотри не трать эти деньги, а то с тобой такое бывает…», у меня создается превратное впечатление, будто бы я поступлю неправильно, обманув чужие ожидания, и я в итоге сразу трачу их), и я, обеспокоенный из-за этой привычки, наоборот, постарался раздобыть побольше морфия.
– Умоляю! Еще одну упаковку. А я в конце месяца заплачу по счету.
– По счету можете заплатить, когда угодно, не важно это, но если что, с полицией хлопот не оберетесь.
Да уж, от меня всегда веяло чем-то мутным и мрачным – признак человека, которому есть что скрывать.
– Как-нибудь выкручусь… умоляю, хозяйка! А я вас поцелую.
Лицо аптекарши зарделось.
Я не унимался:
– Без лекарства мне совсем не работается. Оно для меня вроде возбуждающего.
– А может, лучше тогда гормональные инъекции?
– Не смейтесь надо мной. Если не пить, без этого лекарства я работать не могу.
– Пить вам нельзя.
– Вот видите! С тех пор как я начал принимать лекарство, я ни капли спиртного в рот не взял. Благодаря этому теперь я в отличном состоянии. Я ведь не собираюсь всю жизнь малевать паршивые комиксы, так что теперь, когда я бросил пить и поправился, буду учиться и точно стану великим художником. А сейчас как раз решающий момент. Так что очень вас прошу. Как насчет поцелуя?
Аптекарша рассмеялась.
– Какой же вы настойчивый. Будто уже пристрастились.
Стуча костылями, она подошла к полке, чтобы взять с нее лекарство.
– Целую упаковку не дам. А то израсходуете ее сразу. Вот вам половина.
– Раз жадничаете, что ж, ничего не поделаешь.
Сразу после возвращения домой я впрыснул себе дозу.
– Неужели не больно? – робко спросила Ёсико.
– Больно, конечно. Но надо, даже если не хочется, чтобы повысить продуктивность работы. Видишь, какой я в последнее время бодрый? Ну, за работу. За работу, за работу! – оживился я.
Однажды я постучался в дверь аптеки глубокой ночью. А когда, постукивая костылями, вышла аптекарша, одетая в ночную рубашку, я вдруг обнял ее, поцеловал и залился притворными слезами. Она молча вручила мне коробочку.
К тому времени, когда я остро осознал, что морфий, подобно сётю, – нет, в еще большей мере – гадость и грязь, у меня уже развилась полная зависимость от него. Я поистине достиг пределов бесстыдства. В стремлении добывать морфий я снова принялся копировать сюнгу, мало того – вступил с калекой-аптекаршей в буквальном смысле слова уродливую связь.
Хочу умереть, поскорее хочу умереть, ведь ничего уже не исправить, и любые мои попытки будут тщетными, лишь прибавив мне позора; таким, как я, нечего и надеяться на поездки на велосипедах к водопаду Аоба, одна низкая вина будет громоздиться на другую, еще более гнусную, мучения – становиться все нестерпимее, но одержимый мыслями о том, что я хочу умереть, что должен умереть, потому что в самой жизни заложено семя вины, я продолжал исступленно метаться между домом и аптекой.
Сколько бы я ни работал, долг аптеке достиг устрашающих размеров, поскольку дозу морфия приходилось увеличивать, у аптекарши при виде меня наворачивались слезы, плакал и я.