– Но и безжалостные мутации не дремлют, – усмехнулась Анна. – Во что же превратятся со временем наши гены? Или, быть может, они уже во что-то превратились? – тёмные расширенные глаза Анны обжигали Заломова, мешая ему сосредоточиться на проблеме.
– Ну, нет. Пожалуй, ещё нет, – ответил он, и его внезапно воспрянувший внутренний голос мрачно повторил слово, произнесённое незадолго до того Анной, – «Кошмар!»
Вопрос был исчерпан. Анна расслабилась и откинулась на спинку кресла, а Заломов ушёл в свои мысли: «Как парадоксальна участь естествоиспытателя! Он постоянно гонит из природы сладкое одухотворённое начало, чтобы обрести взамен холодную красоту бездушной истины. Ну а в конечном счёте почему-то получает печаль. Воистину прав был библейский Экклезиаст: «Во многом знании много печали, и кто умножает своё знание, умножает свою скорбь».
Грустное лицо гостя заставило Анну сменить тему.
– Ну, хватит о науке! – воскликнула она, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки. – Не так давно имела счастье присутствовать на выступлении доктора Кедрина перед моими учениками. В течение сорока минут вундеркинды напряжённо следили за ходом мысли настоящего учёного. Это был воистину художественный монолог на тему генной регуляции у бактерий. Одет Аркадий Павлович был с иголочки: белейшая рубашка, добротный пиджак шоколадного цвета из какой-то импортной немнущейся ткани, вельветовые джинсы цвета кофе с молоком и начищенные до блеска, ужасно красивые импортные башмаки цвета какао и опять же с молоком.
– Ну и цвета! – засмеялся Заломов, – честно сказать, я уже и позабыл, как выглядит это упомянутое вами какао с молоком.
– Да никаких проблем! Сейчас вспомните! – рассмеялась Анна и выбежала на кухню.
«Удивительная девушка, – подумал Владислав, – какое редкое сочетание ума и красоты, да ещё и готовить умеет. Не слишком ли много добродетелей для одного человека? Странно, что я ничего не знаю о её поклонниках. Где она их прячет? У такого совершенства не может не быть поклонников».
Через несколько минут она вернулась, неся на подносе чашечки с какао, а ещё через минуту Заломов с удовольствием слушал продолжение её рассказа.
– Итак, – весело защебетала Анна, – вернёмся к нашим сплетням. Говорил Аркадий Павлович так выразительно и так мощно, что аж стены дрожали. Правда, временами он поворачивался к окну и замолкал, выдерживая театральную паузу. Мне кажется, он хотел, чтобы мы могли всласть налюбоваться его великолепным профилем. Все девочки стонали от восторга. Об адекватном восприятии этой ужасно умной лекции, естественно, не могло быть и речи. Одни научные термины вперемежку с именами учёных, о которых и я не слыхивала. Впрочем, наверное, было не так уж важно, о чём он говорил, главное – КАК он говорил. – Несколько секунд Анна молчала, глядя в окно, и неожиданно добавила: – А между прочим, Аркадий Павлович уже много лет живёт один в крупногабаритной двухкомнатной квартире на Академическом. Говорят, развёлся через пару месяцев после женитьбы. Интересно, кто же стирает ему рубашки и гладит брюки?
Анна снова помолчала, потом тряхнула головой, будто отгоняя назойливую муху, и вернулась к своему рассказу:
– После урока Аркадий Павлович подошёл ко мне и попросил воды. Я провела его в учительскую. Он сел в кресло и, утолив жажду, с видимым удовольствием закурил. Меня малость удивило, как дрожит шикарная импортная сигарета в его длинных тонких пальцах. Интересно, в каком столе заказов достаёт он такие потрясные сигареты? Аркадий Павлович повернулся ко мне в профиль и посетовал, что не успел рассказать детям всё, что хотел; что звонок зазвонил неожиданно рано, когда он только подходил к самому главному. Он, дескать, привык к двухчасовым лекциям в университете и потому не смог приспособиться к короткому школьному уроку. И представьте, прощаясь, Аркадий Павлович пригласил меня заходить к нему в лабораторию; дескать, он с удовольствием поможет, чем сможет.
Заломову надо было уходить, но ему так хотелось говорить и говорить с нею, смотреть и смотреть в её тёмные миндалевидные глаза, скользить взглядом по её лицу, шее, вырезу платья на груди, по матовой белизне оголённых рук. Внезапно им овладело сладкое и жуткое чувство отчаянной смелости, вроде той, что он испытал в ранней юности, когда впервые прыгал в свою любимую речку с перил горбатого мостика. Вот и теперь в голове его будто что-то оборвалось, и сквозь гул напряжённых нервов он услышал свой дерзкий вопрос: