Учёный тяжело дышал, и его голубой джемпер потемнел в подмышках. Наконец он удобно уселся на мягком стуле и, не спеша, закурил, уставившись на свой автопортрет на стене. Впрочем, возбуждённый Кедрин едва ли видел этот рисунок. Судя по всему, он вообще ничего не видел – он действительно весь ушёл в свои мысли.
– Аркадий Павлович, ну и что же стоит за всем этим?! – воскликнул очарованный Заломов. – Как вы объясняете движение максимума цивилизации сначала на запад, потом на север… и наконец этот загадочный поворот на восток?
Кедрин молча докурил сигарету, откинулся на спинку стула и, устало взглянув на собеседника, серьёзно ответил:
– Надеюсь, скоро вы и сами во всём этом разберётесь.
В тот вечер Заломов долго не мог уснуть. Он мог бы оспорить ряд исторических деталей кедринского рассказа, но ему понравился сам подход Аркадия Павловича к истории Западной цивилизации. Фактически, Кедрин поставил себя на место бессмертного разумного существа, которое в течение тысячелетий рассматривает откуда-то со стороны, чуть ли не из космоса, нашу планету. В голове Заломова понеслись, обгоняя друг друга, разрозненные и преимущественно горькие мысли:
– О, как бы хотелось и мне научиться так же непредвзято, так же бесстрастно рассматривать историю своей собственной жизни! Но для этого необходимо научиться абстрагироваться от суеты, от повседневной гонки за так называемым успехом, от бессмысленного соревнования с себеподобными. Господи, как же неприятно, как страшно осознавать себя одним из бесчисленных двуногих, копошащихся в тесных и душных порах своих муравейников. И как трудно содрать со своей кожи, со своих глаз и ушей мутную и липкую пелену мелких и пустых межлюдских отношений!
И тут рыхло спаянная цепь довольно небрежных мыслей Заломова оборвалась, и он почувствовал, что где-то совсем близко в его подсознании бьётся нечто новое и важное. И это нечто ему нужно непременно извлечь, оформить и зафиксировать. Он соскочил с постели, сел за стол и попробовал записать свои смутные то ли мысли, то ли чувства.
– Итак, – писал Заломов, – я, кажется, поймал, что так долго ловил. Мне необходимо научиться спокойно наблюдать и анализировать свою жизнь со стороны, будто я сам являюсь объектом собственного исследования. Нужно приучить себя использовать в своих рассуждениях вместо глубоко личного местоимения «Я» куда менее эмоциональное «ОН» или хотя бы «ТЫ». К примеру, если я провалился на экзамене, или сболтнул лишнее, или, вообще, сделал что-то обидное и досадное, то нужно лишь улыбнуться и сказать себе, что в этом ЕГО срыве нет ничего трагичного, ибо ОН как обычный смертный просто обязан время от времени совершать элементарнейшие и глупейшие ошибки.
Конечно же, главное превосходство человека над остальными животными заключается в его мощном интеллекте – в этакой быстродействующей логической машине для решения всевозможных задач. Однако есть нечто, что управляет этой машиной, что задаёт ей те самые задачи. Назовём это нечто волей. А волей манипулируют ещё два фундаментальных начала – наше животное естество и наш «божественный» разум. Воля, исходящая от животной природы, заставляет интеллект решать проблемы поиска пищи, крова, полового партнёра, чинов и материального благополучия. Собственно, точно так же используют свои умственные способности и другие животные. Но воля, исходящая от чистого разума, заставляет нас искать и находить в мире порядок, красоту, гармонию, истину, идеалы и таинственные первоначала. Более того, наш разум просто терпеть не может хаоса и заставляет нас активно наводить порядок в окружающем мире. Мы пытаемся всё улучшить, всё довести до совершенства, до полного блеска – в прямом и в переносном смысле. Нам хочется, чтобы всё вокруг нас было светлым и ясным, а вещи, творимые нами, были бы гладкими, сверкающими и обладали бы ярко выраженной симметрией. Уже кроманьонцы полировали до блеска и покрывали орнаментом свои каменные топоры, хотя едва ли такие топоры рубили лучше тусклых и неукрашенных. Это необъяснимое (иной раз даже нелепое) стремление удалить все (даже самые мелкие и едва заметные) изъяны – зазубрины, шероховатости, царапины и пятнышки – распространяется не только на наши вещи. Не менее страстно мы хотим устранить дефекты, неувязки и противоречия и из наших отношений с другими людьми, и даже из наших мыслей. Однако благородная нетерпимость к чужим недостаткам может завести нас, бог знает, куда.