Рассмотрим такой вариант: разум толкает меня на благое дело – поднять эффективность работы сослуживцев. И мне кажется, что для этого совершенно необходимо поменять начальника, слегка оторвавшегося от коллектива. Я делюсь своими соображениями с коллегами, и оказывается, что многим из них тоже не по душе наш общий шеф. Сплотив недовольных, я его скидываю, после чего коллектив, оценив мои заслуги в организации переворота, выбирает меня своим новым руководителем. И тут всё преображается. Мне повышают зарплату и дают прекрасную квартиру, так что на бытовом уровне я могу позволить себе то, о чём раньше и не помышлял. Моя животная природа, до того несколько зажатая низким социальным рангом и низким доходом, радостно расправляет плечи. Женщины от меня в восторге. Я всё чаще общаюсь с другими начальниками и понемногу погружаюсь в мир их милых радостей, слабостей и забот. Баланс фундаментальных начал, управляющих моею волей, резко меняется. Мотивы, диктуемые животной природой, звучат в моей душе всё громче, и вскоре я отрываюсь от коллектива и превращаюсь в начальника, едва ли лучше прежнего. Но если бы я мог взглянуть на себя со стороны, иначе говоря, если бы я владел философией стороннего наблюдателя, то увидел бы перспективу своего дегенеративного перерождения и, скорее всего, вообще отказался бы от бунта. Выходит, мне не следовало поддаваться «благому» порыву своего якобы божественного разума. Ведь не зря говорят, что дорога в ад вымощена благими намерениями. Так что и к позывам разума следует относиться критично, а, для верности, даже с опаской.
Итак, – подвёл итог Заломов, – существует ещё один – самый высокий уровень управления нашим поведением и нашими помыслами. Я назвал бы этот уровень надконтролем. Это он обеспечивает меня взглядом со стороны. Это он может и должен держать в узде не только позывы моей животной природы, но и позывы моего «божественного» разума.
Заломов с удовлетворением откинулся на спинку стула с мыслью, что теперь можно ложиться спать. Но почему-то его снова потянуло к бумаге, и он написал на чистом листке своего дневника: «Мир практически безграничен и по большей части хаотичен. Он не связан, не един и не целен. А вот мозг наш смехотворно мал, и все его части соединены вполне реальными межнейронными связями. И этот весящий около килограмма орган заставляет нас искать и находить в хаосе окружающего мира – равнодушного и необъятного – красоту, гармонию, порядок, цельность и совершенство. Более того, этот орган заставляет нас упорно и страстно переделывать мир – наводить в нём наш порядок и то, что мы называем красотой». И вот теперь Заломов был доволен собою.
СМЫСЛ ЖИЗНИ ВЛАДИСЛАВА ЗАЛОМОВА
Вечером 24-го июля Заломов заскочил в читальный зал библиотеки и нашёл там Анну, погружённую в чтение статьи о рекордной величине генома у саламандр. За соседним столиком чистенькая старушка в чистеньком белом халате листала Большую медицинскую энциклопедию. Заломов снял с полки только что поступивший выпуск журнала Nature и подошёл к столику Анны. Та подняла лицо, и он увидел её глаза совсем близко. Они были редкого тёмно-серого цвета с жёлтыми звёздочками вокруг зрачков. «Глаза судьбы», – пронеслась в голове Заломова, явно, не его мысль.
– Ой, Влад, как славно, что вы здесь появились, я как раз хотела к вам зайти и кое-что вам предложить, – прошептала Анна и, скосясь на старушку, добавила: – Выйдемте в холл.
В холле никого не было, тишину нарушала лишь залетевшая с улицы синица. Птичка, весело попискивая, скакала по великолепной монстере, что-то выклёвывая из пазух её гигантских разрезных листьев.
– Ну, рассказывайте, – тихо сказал Заломов.
Анна пыталась улыбаться, но вся была напряжена, будто на экзамене.
– Влад, пока стоит такая потрясающая погода, я решила походить пешком. Вы не против прогуляться до моего дома?
– С превеликим удовольствием, – ответил Заломов, краснея от неожиданного везения.
Они вышли из Института, и их окружило тепло. Оно казалось упругим бесформенным телом, заполнившим всё окружающее пространство. Это тело ласкало, грело и даже жгло. Анна сняла жакет и осталась в лёгком платье, точнее, в сарафане. Верхний край её наряда проходил чуть выше сосков ничем не стеснённой и потому особенно соблазнительной груди. От вида полных оголённых плеч и прочих женских прелестей у Заломова пересохло во рту, он молчал и краснел. Они шли, болтая о пустяках, и вдруг Анна спросила: