– Влад, пожалуйста, расскажите… мне ужасно интересно знать, как вы стали молекулярным биологом?
Неожиданный вопрос заставил Заломова отвлечься от лёгких мыслей. Взгляд его скользнул по заросшей сорняками обочине и невольно задержался на ярко-фиолетовом цветке чертополоха, в котором копошилась бронзовка – красивый жук с переливчатой изумрудной спинкой. Заломов улыбнулся.
– О, это длинная история. В детстве меня более всего волновали крупные и яркие насекомые, особенно стрекозы. Их я не только ловил, но иной раз даже разрезал, пытаясь узнать, каковы они внутри. Затем к насекомым добавились рыбы и лягушки, и здесь дело нередко доходило до вскрытий. Слава богу, до птиц и млекопитов я добраться не успел, потому что увлёкся химией. Ну а в старших классах, как и положено, стал испытывать душевный трепет от мыслей о невообразимых размерах Вселенной, о её строении, о времени и пространстве. Но, пожалуй, более всего изумлял меня наш разум, и мне страшно хотелось проникнуть в тайну его появления на Земле.
– Но всё-таки, как же вы стали молекулярным биологом? – перебила Анна.
– Вы, наверное, заметили, что я немного староват для выпускника университета.
– Естественно, заметила. И, признаюсь, меня интересует, на что вы потратили лишних два-три года.
– Я потратил их на учёбу в медвузе. Дело в том, что в свои неполные семнадцать я не успел определиться с призванием, вот и нашёлся авторитетный родственник, который решил, что ближе всего к моим интересам стоит медицина. Честно сказать, я печёнкой своей чувствовал, что мне нужна какая-то другая наука, более абстрактная, более фундаментальная, и всё-таки проявил малодушие, позволив уговорить себя подать документы в медицинский. Да и мать моя уж больно хотела, чтобы я получил «приличную» специальность.
Первое время я просто учился, преодолевая отвращение к людским останкам, но к концу второго курса понял, что совершил серьёзную ошибку. И чем ближе подходил я к практической медицине, тем тоскливее становилось на душе. Я видел, что из меня делают и наверняка сделают стандартного участкового врача, бесконечно далёкого от науки. Вокруг меня фонтанировала молодая жизнь; студенты пили, гуляли, влюблялись и изменяли, а я чувствовал себя одиноким любителем подлёдного лова, вынесенным далеко в море на отколовшейся льдине. Льдина моя понемногу тает, и шансов на спасение у меня нет. Но тут произошёл случай, который всё переменил. В самом начале третьего курса я заболел. Перенёс две операции на кишечнике и раза три был в шаге от смерти. Выписался только в январе. Пришлось брать академический отпуск и восстанавливать здоровье. Однако нет худа без добра – из-за болезни мне удалось прервать неконтролируемое течение своей жизни. Всё взвесив, я ушёл из медвуза и поступил в университет… на биофак, на отделение биофизики-биохимии. На лекции ходил мало и практически всё время проводил в публичной библиотеке.
– И этим вы занимались все пять лет?
– Увы. Запаса накопленной энергии хватило лишь на первые три года, а потом, когда я окончательно выздоровел и окреп, меня стала засасывать трясина обычной студенческой суеты. Вполне погрязнув во всей этой ерунде, я стал реже думать о масштабных вещах, и мои мечты понять механизм эволюции – самой чудесной и никем не управляемой химической реакции, миллиарды лет текущей в совершенно невероятном направлении – от простого к сложному, потеряли свою яркость, куда-то отошли. Но всё-таки до конца они не увяли, не растаяли… они до сих пор со мной… – Заломов помолчал. – Эти мечты всегда будут со мной, ведь они и сделали меня мною.
– Ваш рассказ, Влад, многое объясняет, теперь я начинаю понимать, откуда у вас такие познания. Ведь я, грешным делом, прямо иззавидовалась вам, виня в своей ужасной отсталости свой родной универ.
– Ну а вы, Анна? А как вы стали биологом, и что привело вас сюда?
– Мой отец окончил физфак МГУ по специальности ядерная физика и был зачислен в штат одной из засекреченных лабораторий. Кстати, на одном из семинаров Института физических проблем – на знаменитом капичнике 56-го года – он познакомился с Аркадием Павловичем, который был тогда молоденьким аспирантом МГУ. В 62-ом отца перевели в Томск, где он возглавил одно важное предприятие по производству изотопов. А вообще-то, у нас в семье не было принято говорить о папиной работе. Вы, конечно, смотрели фильм «Девять дней одного года»?