– Почему же в химических? – спросила Анна.
– Анечка, я дважды испытал на себе действие серного эфира. Ты же знаешь его формулу – проще некуда – но как я ни сопротивлялся, это простенькое химическое соединение дважды отрубало моё сознание.
– Ты быстро отключался, или переход в беспамятство занимал какое-то время? Ты помнишь, что тогда чувствовал?
– У меня осталось впечатление, что оба раза я довольно долго сопротивлялся. И оба раза мне казалось, будто лежу на патефонной пластинке, и та крутится. Сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. И всё громче и громче звучит какая-то ритмическая какофония. Усилием воли я могу замедлить вращение пластинки, и тогда неприятный ритмичный звук становится тише. Я не хочу вдыхать мерзкую газовую смесь, но и не могу не дышать. И с каждым моим вдохом скорость вращения пластинки возрастает, и синхронно с этим возрастает громкость и темп какофонии. Наконец я устаю бороться, смотрю на летящие по кругу маски и колпаки врачей, склонившихся надо мной, и в моей безумной голове проносится последняя мысль: «Я умираю сейчас, но и вас лет через двадцать не будет. Разница невелика».
Заломов замолчал.
– А что дальше? – спросила Анна. Она вся без остатка погрузилась в рассказ Заломова.
– А дальше я делаю глубокий вдох и без малейшей досады падаю в темноту, беззвучие и бесчувствие… в ничто. Ну а потеря сознания – это первая фаза умирания. Кстати, передозировка эфира влечёт за собой самую настоящую смерть. Итак, я дважды испытал и хорошо запомнил ощущение своего умирания, и никакие сказки про тот свет уже никогда меня не обманут. Никакого загробного мира нет. Наше сознание исчезает с нашей смертью.
– А душа? – вырвалось у Анны.
– Естественно, исчезает и то, что мы называем душой.
Анна задумалась.
И вот ещё что, – продолжил Заломов. – Перед второй операцией, когда меня уже везли на каталке в операционную, я пустился в разговоры с немолодой Сусанной Борисовной о бренности жизни. Та внимательно взглянула в мои глаза, видимо, оценивая диаметр зрачков, и бросила сестре: «Сколько ввели морфина?», и я понял – моё философское настроение было вызвано наркотиком, между прочим, тоже с довольно простой формулой.
– Ну а потом? Что ты делал после больницы? – спросила Анна.
– Первое время я вообще ничего не делал да, пожалуй, и не жил вовсе. Можно сказать, я бесцветно прозябал в ожидании рецидива болезни. Выздоровление шло ужасно медленно; и только через месяц после выписки я стал оживать и наконец снова обрёл способность смеяться. Вот так и открылась для меня истинность древнего изречения: «В здоровом теле – здоровый дух». Впрочем, именно тогда я осознал нечто более важное: и наше мировоззрение, и характер, и привычки, да и вся наша суть и сущность – всё это продукт работы одного-единственного нашего органа – головного мозга. Можно заменить любой мой орган на такой же, взятый от другого человека, и моя личность останется прежней. Но если в мою черепную коробку вложить мозг другого человека, то я тут же стану другим… стану тем, от кого мозг. Так что моя личность, говоря более поэтично, моя душа – это продукт работы моего мозга.
И ещё я узнал: всё, что с нами произошло, всё, что мы поняли и прочувствовали, не только фиксируется нашей памятью, но и оценивается каким-то внутренним цензором, неподвластным нашей воле. Этот цензор, по своему произволу, отбирает часть наших мыслей и воспоминаний и строит из них нашу личностную суть. И не приведи господи, если тот таинственный цензор заставит меня вечно помнить о каком-то ошибочном моём поступке. Тут, как сказал бы Аркадий Павлович, просто обхохочешься. Поступок совершён много лет назад. Все про него забыли, и только мой мозг не забыл, только мой цензор регулярно напоминает мне о том позорном событии, и я снова и снова испытываю чувство стыда и досады. Удивительное дело, позабыты все радостные переживания от любовных побед, от побед в спорах, от пятёрок на экзаменах, но один единственный промах забыть никак не могу. Тот случай, известный лишь мне одному, когда соврал, чтобы выглядеть лучше. Зачем я это сделал? Жалкое тщеславие поставил выше истины. И как теперь изъять тот промах из массива своих воспоминаний? Вернуться назад в прошлое и всё исправить? – Вот что, наверное, успокоило бы мою душу. Но вернуться в прошлое невозможно. Зигмунд Фрейд тут сказал бы: «Да вытесни то событие из своей памяти!», но я и вытеснить его не могу, ибо не могу обмануть себя. Остаётся разве что устроить направленный инсульт – умертвить участок мозга, где гнездится память о том неблаговидном поступке.