Впрочем, один подход к коррекции сознания вроде бы остаётся. Но сначала надо убрать чувство реальности. То, что убирается само собой у выживших из ума стариков. Ведь они часто переносятся в своё далёкое прошлое, не только лёжа в постели, но и активно действуя в том воображаемом ими «былом». Так моя девяностолетняя бабушка временами убегала из дому и искала своего брата, пропавшего в лесу восемьдесят лет назад. А вот если бы кто-нибудь сыграл роль её брата, кто-нибудь вышел бы из лесу навстречу старушке и сказал бы ей: «Маша, это я, твой Коля! Ты нашла меня». И что бы тогда стало? Перестала бы она убегать на поиски?
– Наверное, не перестала бы, – печально улыбнулась Анна. – У стариков слаба память на недавние события.
– А вот если бы я напился или накурился какой-нибудь дряни до одури, до полной потери ориентации во времени, и если бы нашёлся умный человек, который захватил бы контроль над моим ослабленным сознанием и внушил бы мне, что того злополучного события и не было вовсе; и вот тогда, проспавшись и вернувшись в свою подлинную реальность, я по-прежнему досадовал бы на себя или позабыл бы ту неприятную историю, как и множество иных?
– Мой бедный-бедный Влад! Какие странные и какие больные у тебя мысли! Живи настоящим! Зачем нам копаться в прошлом? У нас же вся жизнь впереди. Ну, продолжай, мне ужасно интересно тебя слушать.
Заломов вздохнул.
– Итак, слегка оклемавшись, я приступил к кипучей деятельности. Сначала прочёл всё ценное, что можно было найти в библиотеке провинциального городка. Потом набросился на немецкий, портивший мне кровь в школе и медвузе, и уже через три месяца без словаря читал Гёте и Шиллера. Жаль, что тогда же не догадался приступить к английскому.
Став студентом университета, всё свободное время проводил в публичной библиотеке, пытаясь освоить всё – от математики до истории. Не обошёл вниманием и мудрецов. Прочёл Платона, Аристотеля, древнекитайских философов, «Критику чистого разума» Канта, «Лекции по введению в психоанализ» Фрейда и кое-что ещё. Выучил все слова небольшого англо-русского словаря на восемь тысяч слов, что позволило без особого труда читать книги на английском. Из эволюционистов проштудировал Дарвина, Шмальгаузена, Майра и работы Кимуры по его теории нейтральности. Так что проблема целесообразности в строении и поведении живых существ окончательно лишилась для меня даже намёка на таинственность. Теория естественного отбора, дополненная теорией нейтральности, легко справлялась с самыми загадочными случаями, и весь «Монблан» контраргументов, возведённый Львом Бергом в его знаменитом «Номогенезе», ни на йоту не поколебал моего убеждения в полнейшей правоте дарвинизма.
И вдруг без всякого перехода Заломов взглянул с изумлением на Анну и воскликнул: «Но, Анечка, если ты по зодиаку дева, то у тебя не может быть дня рождения в конце июля!»
– Браво, Влад. Пожалуйста, прости за лёгкий обман. У меня же крыша поехала.
Через пару секунд от наигранного возмущения Заломова не осталось и следа, и он вернулся к своему повествованию:
– Но не только науками занимался я в ленинградской публичке. В библиотечной курилке я познакомился с несколькими её завсегдатаями – людьми странными и претендовавшими на особые знания в области оккультизма, мистики и даже магии. Главным их врагом был здравый смысл, который они называли ленинской железобетонной логикой или логикой танка. Так что посещения библиотечной курилки превратились для меня в бесконечные споры. В конце концов спорить с врагами здравого смысла мне надоело, и чтобы поменьше с ними встречаться, я напрягся и бросил курить. К сожалению, этого оказалось недостаточно. «Интеллектуалы» выманивали меня в коридор и там обрушивали на мою бедную голову очередные свидетельства активности потусторонних сил. Кончилось тем, что я вообще перестал ходить в публичку.