– Всё это звучит очень интересно, – возобновил словесное состязание Заломов, – но пассионарии не мутанты. Никакие мутации, тем более мутации, повышающие предприимчивость, не могут появляться с такой фантастически высокой частотой. И вообще, в больших популяциях частоты генов практически не изменяются, это же закон Харди-Вайнберга.
– А вы, Владислав, и не пытайтесь объяснить массовое появление пассионариев с привычных для вас позиций современной генетики, – Кедрин добродушно смотрел на Заломова и улыбался. – Сделать это вам не удастся. Но обратите внимание, как легко всё объясняется, если предположить, что этнос иногда получает новую генетическую информацию из какого-то, скажем помягче, внешнего источника, – лицо биолога-теоретика стало серьёзным, и, глядя куда-то вдаль, он добавил: – Только с помощью информации из того внешнего, лишь умопостигаемого источника и можно объяснить появление таких совершенно невероятных вещей, как разум и язык. Я уж молчу о главном галактическом чуде – о появлении жизни на нашей старушке-Земле. Без Мирового Разума, вобравшего в себя всю информацию Вселенной, тут уж никак не обойтись.
Очередное вторжение в разговор ненаучного понятия заметно раздражило Заломова. В прямо-таки юношеской запальчивости он воскликнул:
– Да неужто, Аркадий Павлович, вы и взаправду допускаете существование разума в отрыве от мозга?!
Кедрин весело взглянул на Заломова и очень мило, совсем по-детски засмеялся. Внезапно посерьёзнев, ответил:
– Дорогой Владислав, ваш вопрос поставлен не вполне аккуратно. Вероятно, вы хотели сказать, что нельзя представить себе разума в отрыве от души? – у Заломова вытянулось лицо. – Да ладно, молодые люди, не берите всё это в голову. Боюсь, я слишком высоко расставил свои ловчие сети. Вы правильные советские ребята. Радуйтесь своей молодости и не забивайте ваши светлые, незамутнённые головки проблемами старцев! Вы можете обойтись без Мирового Разума? Он вам не нужен? – Ну, и живите без него!
– Простите, Аркадий Павлович, а как же на самом деле? – возмутилась Анна.
На лице Кедрина заиграла нетипичная для него мягкая, почти застенчивая улыбка.
– А на самом деле, Анна Дмитревна… Мировой Разум… есть.
– Но откуда у вас такая уверенность? – изумилась Анна.
– Анна Дмитревна, – Кедрин взглянул девушке прямо в глаза, – да разве вы не видите, что во всём, нас окружающем, сквозит закономерность и смысл? Неужели вы не замечаете разлитую вокруг нас красоту и гармонию? Кстати, моя точка зрения на данный предмет не слишком далека от эйнштейновской. В апреле 1929-го нью-йоркский раввин Герберт Гольдстейн прислал Эйнштейну телеграмму с незатейливым текстом: «Вы верите в Бога?» – Эйнштейн отбил ответную депешу: «Я верю в Бога Спинозы, который являет себя в гармонии сущего, но не в Бога, озабоченного судьбами и поступками людей».
БОЖЕСТВЕННЫЙ ПРОГРАММИСТ
Кедрин потянулся к своему роскошному портсигару, вынул из него очередную сигарету и закурил, глядя через отворённое окно на берёзовую рощу, к счастью, сохранённую строителями. А роща та была диво, как хороша. Такая воздушная, такая белоствольная! Учёный откинулся на мягкую спинку стула и, придав своему лицу значительное выражение, изрёк:
– Да и вообще, мои юные наивные друзья, вся наша жизнь, весь её смысл – это стремление познать тайную логику того единственного мира, данного нам в ощущениях и смутных предчувствиях.
– Аркадий Павлович, мне кажется, вы чего-то не договариваете. На какую-такую тайную логику и на какие-такие смутные предчувствия вы намекаете? – на лице Анны читалась лёгкая растерянность.
– Мои юные коллеги, – заговорил Кедрин негромко и без малейшей рисовки, – да неужели вы никогда не задавались вопросом, как нам вообще удаётся возводить логически безупречное здание науки, проникать мысленным взором в глубины космоса, генов и атомов? Как нам удаётся находить какие-то законы в этом хаотичном нагромождении зрительных, слуховых и тактильных ощущений? – видно было, Кедрин искренне взволнован. Вероятно, эти вопросы он часто задавал самому себе, и ему не хотелось выставлять на суд незрелых юнцов свой выстраданный ответ. Но деваться было некуда, после краткой паузы он наконец раскрыл своё философское кредо: – Наш поразительный успех в познании законов природы означает лишь одно: мы со своим разумом и весь окружающий нас мир – всё это воплощение одной и той же творческой программы. И программистом тут мог быть только Он – Мировой Разум или то таинственное начало, которое Георг Гегель, столь уважаемый Карлом Марксом, назвал Абсолютной идеей.