– Да ещё грамм восемь-десять будет.
– Ну вот, Владислав, а ты боялся. Ох, Слава-Слава, ох, обдумай всё. Пойми, мы у них под колпаком.
– Хорошо, я подумаю, – сказал Заломов и двинулся к выходу.
Хозяин продолжал сидеть. Ему было неприятно признать, что не смог убедить молокососа, а, главное, не смог его понять. «Почему не сработали многократно проверенные приёмы? И откуда, вообще, свалился на мою голову этот мозгляк?» – спросил себя Егор Петрович и наконец поймал ту единственную и такую простую мысль, объясняющую вроде бы всё: «Да этот Заломов – змеёныш, выкормленный питерскими сионистами-русофобами! И его нужно немедленно отстранить от работы с краской. Впрочем, зачем отстранять? Достаточно положить эту краску в сейф и выдавать ему по чуть-чуть на каждый опыт».
– Эх, Слава-Слава, видит Бог, я сделал всё что мог, – не вполне членораздельно прохрипел Драганов, но Заломов уже спускался по лестнице.
Драгановский прогноз погоды оказался верным – на улице шёл слабый дождь. В мокром асфальте отражались фонари. Заломову вспомнился Ленинград, давно не видел он отражения огней в асфальте. Прохладный дождь понемногу отрезвлял, и весь разговор в коттедже начинал казаться чудовищным бредом. Заломова смущало, раздражало и настораживало очевидное противоречие между образом мыслей шефа и «духовностью» на книжных полках его домашнего кабинета. Пары Васпуракана мешали думать, но Заломов не мог не думать.
– Драганов совсем не похож на человека, разделяющего так называемые христианские ценности. Он явно не боится греха, непомерная гордыня видна в каждом его слове, в каждом жесте. А как относиться к тому, что Кедрин – подпольный раввин, выполняющий указания таинственного зарубежного центра? Что это? Намеренная ложь или паранойя? – Скорее ложь. Да и антирусская генетическая программа Пентагона выглядит весьма сомнительной. Русские, вобравшие в себя кровь многих десятков народов и народностей Евразии, слишком неоднородны, чтобы отыскать у них какие-то особые, чисто русские гены. Боже, за какого же простака он меня держит! Он, видимо, решил, что если я стопроцентный русский, так значит, я истый патриот и, уж конечно, антисемит. Вот Драганов и разыграл спектакль, чтобы показать мне, что он в доску свой, и что я должен безоговорочно исполнять все его указания.
Это был редкий случай, когда результат проведённого анализа не принёс Заломову удовлетворения. Навалившаяся тоска исказила восприятие мира. Он больше не видел отражения фонарей в мокром асфальте и не слышал умиротворяющего шороха ласкового летнего дождя, ибо в ушах его тревожным метрономом стучало странное слово: «паук, паук, паук…», и ему мерещился огромный голодный паук-крестовик, сидящий в засаде в центре сплетённой им липкой паутины.
СТУКАЛОВ
Утро следующего дня Заломов посвятил оформлению своего отпуска. Он опасался, что Драганов станет чинить какие-нибудь препятствия, но, к счастью, этого не случилось. Егор Петрович подписал заломовское заявление и даже поинтересовался:
– Ну и куда вы едете?
– На Чёрное море.
– В Крым, на Кавказ?
– В Абхазию.
– В Абхазии, говорят, вода тёплая, да только жрать там нечего.
– Как-нибудь перебьёмся, Егор Петрович. Спасибо, что подписали.
– Ну что с вами, с молодыми, поделаешь? Хотя, надеюсь, после отдыха вы всё-таки примитесь за мышей.
– Вполне возможно, Егор Петрович, но твёрдо не обещаю.
– Ну-ну, – буркнул Драганов, – поживём – увидим.
Покончив с отпускными делами, Заломов спустился в свой кабинет, взял в руки колбу с мухами, и вдруг в ушах его зазвучали слова пьяного шефа: «А ты о детях-то подумал?» Заломова бросило в жар, он почувствовал, как в нём поднимается и вскипает благородное негодование, переходящее в благородную ярость. Он ненавидел национализм, а антисемитизм, странным образом сопряжённый с повышенным патриотизмом, вообще считал умопомешательством, этаким заразным психическим заболеванием. Он не мог понять, как может учёный, занятый поиском истины, быть юдофобствующим ультрапатриотом? Зачем Драганову книги, пропитанные духом самодержавия, православия и народности (то бишь национализма)? Зачем тот странный орёл-змееносец на дубовой доске? Почему он завёл тайные дела на сотрудников Института?.. Но безотказный внутренний голос молчал.
Через полчаса Заломов сидел в просторном рабочем кабинете Лёхи Стукалова. Тот был занят обычной работой дрозофилиста – просмотром под бинокулярной лупой заэфиренных мух.