– Да, против этого не попрёшь. Что же нам делать, Любушка? Ведь наша национальная память неразрывно связана с православием, – воззвал к подруге окончательно сбитый с толку несчастный Лёха.
– А ты почитай-ка повнимательнее «Слово о полку Игореве», – сухо и назидательно заговорила Люба. – Этот литературный шедевр написал восемьсот лет назад русич для русичей, ратник для своих соратников. Заметь, Алексей, поход Игоря против половцев имел место быть в 1185-ом году, то есть уже через двести лет после крещения Руси, однако в этой гениальной поэме ты не найдёшь ни одного прямого упоминания о Христе, зато найдёшь там Даждьбога, Стрибога, Велеса, Дива и многих других богов и божеств древних русичей. Короче! И ещё большой вопрос, Алексей, почему христианская церковь так настойчиво, так яростно и так безжалостно истребляла у наших предков память об их исконных богах? Смотри в корень, Алексей Сергеевич. У нас есть веские основания усомниться в чистоте намерений церковников. А уж не выполняли ли они чей-то заказ? – задав этот риторический вопрос, Люба бросила на Лёху прямой бескомпромиссный взгляд и добавила: – А кстати, главный основоположник научного коммунизма, если я не ошибаюсь, ведь тоже был евреем.
– Да, Любушка, в твоих словах что-то есть. Надо бы почитать о религии древних русичей, – произнёс Стукалов тихим забитым голосом и потянулся к портфелю за очередной беломориной.
В этот момент дверь Лёхиного кабинета приотворилась, и в образовавшуюся щель просунулось милое девичье личико с чёрной чёлкой.
– Любка, вот ты где! Насилу нашла. Так ты идёшь с нами или как? – раздался весёлый голосок.
– Ой, прости, Танька. Совсем позабыла, – вскрикнула Люба и кинулась к двери.
– Ты куда? – простонал Лёха.
– Куда-куда? – На кудыкину гору раков ловить! – огрызнулась его подруга и исчезла.
Заломов шёл по мокрой от недавнего дождя улице, пытаясь утрясти новую свалившуюся на него информацию:
– Почему этим молодым людям так важно знать, кем были и во что верили их бесконечно далёкие предки? Почему они хотят ими гордиться? Почему они считают, что евреи – их заклятые враги? Вероятно, всё дело в растущем с каждым днём сомнении в верности коммунистической идеологии. А любой отход от идей интернационала невольно способствует усилению национализма. Национализм же готов расцвести в нашей душе в любой момент, ибо питается он от ксенофобского инстинкта, который мы получили по наследству от своих пещерных предков. Заключается этот инстинкт в безотчётной любви к своим и в такой же безотчётной ненависти к чужим. Для нашего пращура, бродившего по африканским саваннам сто тысяч лет назад, «своими» были только его соплеменники. Фактически, это были его не слишком далёкие родственники, с которыми у него было много общих генов. А «чужими» были другие группы древнейших людей, и гены у них были чуть-чуть другими. Ясно, что ненависть к «чужим» защищала генофонд нарождающегося Homo sapiens от чужеродных генов. Стало быть, в ту далёкую эпоху ксенофобский инстинкт помогал становлению нашего вида. Никто не знает почему и как, но со временем все другие варианты древнейших людей, исчезли, и наш вид-победитель остался в гордом одиночестве. После ухода с эволюционной сцены последних «чужих» прошли десятки тысячелетий, но ксенофобский инстинкт не исчез. Он активно действует и поныне, заставляя нас без устали делить людей на своих и чужих. И для этого у нас есть целый набор приёмов.
Если мы встречаем незнакомца, у которого иной цвет кожи, или который говорит на ином языке, то всё ясно – он чужой. Но если незнакомец по внешнему виду и языку не отличается от типичных «наших», то мы обращаем внимание на его культурные особенности и прежде всего на его религию. Интересно, что в этом случае религия не выполняет мировоззренческой функции. Она служит лишь яркой этикеткой, позволяющей легко отличать «своих» от «чужих». Действительно, какая разница в мировоззрении мусульман-суннитов и мусульман-шиитов? – Смехотворные мелочи, однако их вполне достаточно, чтобы сплачивать миллионы суннитов и миллионы шиитов на жестокую межконфессиональную борьбу. Если же незнакомец не отвратил нас своим видом, говорит на нашем языке и даже разделяет с нами основные духовные ценности, то мы проявляем повышенный интерес к его корням, к его предкам. По существу, мы хотим докопаться, насколько он близок нам по своим генам, насколько он воистину свой.
Выходит, переживший тысячелетия ксенофобский инстинкт неплохо объясняет такие явления, как расизм, национализм, фашизм, ненависть к иноверцам, поведение фанатов на стадионах и нашу странную тягу к поиску своих корней.