— Ладно, к трактору все равно не подойдут, — стал успокаивать себя и других Бакытжан. — Боятся они запаха железа, акри…
— Черта с два! — перебил его Аманжан. — Они тебе и трактор слопают, когда голодные. Весной в черной степи, когда мы сеяли, волки у нас ведро автола сожрали.
— А что, устроим концерт для уважаемых гостей? — предложил Бакытжан. — Попробовать билеты им продать, заработаем, может, немного…
И они с Нуржаном дружно затянули песню, глядя на зверей; и вдруг Бакытжан прервал пение воплем:
— Гляди, гляди! А они ближе пересаживаются! Ой-бай-ау! Мы пропали!
Аманжан, сначала сердито косившийся на друзей, под конец сам развеселился и, сняв рукавицу, взял ее в руку, словно стакан, — сделал вид, что наливает туда из бутылки, — и затем произнес тост.
— Дорогие граждане волки! Уважаемые гости, — проговорил он с важным видом. — Спасибо, что навести ли нас, не забыли молодых тружеников полей! Вы проявляете большую заботу о молодом поколении! Большой рахмат! Разве солнце взошло бы без ваших забот, уважаемые? Вот вы сидите, смотрите на меня, и есть у вас большое желание сожрать нас. Как нам не радоваться, дорогие, как не гордиться, если перед смертью нас навестили такие почетные гости? Ай, большой рахмат! Пью за вас, уважаемые!
А между тем на востоке, за снежными вершинами Кызылкиека, округлыми, как девичья грудь, разгоралась нежная заря, и небо стало светлее. Пока рассвет, поднимая все выше свой яркий полог, окончательно прогонял с небес ночную тьму, трое молодцов до хрипоты орали песни, развлекая голодных волков. И странными были слова той песни, которой трактористы завершили свой необычный концерт и встретили свет нового дня.
Так они орали вразнобой до хрипоты, а после дружно затянули в три голоса:
Солнышко взошло!
И все с криком «ура» стали подбрасывать вверх шапки.
Первый утренний разговор начался, конечно же, с вопроса: «Что будем делать?» Все трое обошли холодный заиндевевший трактор, попинали его натруженные гусеницы.
— Поесть бы сейчас, — вздохнув, сказал Бакытжан, на что Аманжан, закуривая, ехидно заметил:
— Свинья хрюкала: жрать хочу, а ее зарезали…
Нуржан стал наворачивать на проволоку замасленную тряпку, затем бросил.
— Чтобы завести трактор, нужно, наверное, куба два дровишек и три ведра кипятку, — вздохнув, сказал он.
— И в ауле, рядом с домом, насилу заведешь его. А тут… Ох, засели мы, ребята, — по своему обыкновению заныл Бакытжан.
— Ладно, словами горю не поможешь, — мрачно оборвал его Аманжан. — Давайте лучше что-нибудь делать.
И он, сняв рукавицы, голыми ладонями обхватил медные трубки, по которым подавалось масло. Бакытжан, умевший раньше других примечать и плохое и хорошее, вдруг закричал:
— Эй, глядите! Тальник!
Посмотрели, куда он показывал, — и точно, на северном склоне горы, где они заночевали, торчали верхушки кустов, которых они вчера не заметили. Это были первые кустики, которые увидели они здесь, в Глубинном краю, заваленном снегом. Первые пятна темного среди утомительной, нескончаемой белизны. Уже сутки у парней не было и крошки во рту, намерзлись они и настрадались, а сейчас, увидев эти прутики, свидетельства чего-то живого, обрадовались чрезвычайно. И если бы заметили какого-нибудь зверька, то были бы счастливы, словно встретились с давно запропавшим родичем. Сказать правду, даже ночные волки были дороги им среди проклятого однообразия снегов, в мертвом царстве лютого холода.
— Пошли, Баке, — сказал Аманжан, достав из трактора топор. — Хоть ползком, а доберемся до этих кустиков. Нарубим дров для костра.
— Из дому выезжали, были трактористами — грудь колесом, — отвечал Бакытжан. — Потом в плен попали к Конкаю. А ночью концерт показывали волкам, артистами, значит, были. Теперь, видать, приходится быть альпинистами, акри.