А паук подбирался всё ближе и ближе, и ему казалось, что он говорит с ним – ему казалось, что он слышит его голос у себя в голове... Но большая часть того, что он говорил, была непонятна. Только два слова эхом отдавались в его голове: «Великая сила», «великая власть», «всё, что он хотел сделать», «всё, чего он когда-либо хотел», «популярность», «Мэри Джейн», «стереть это самодовольное выражение с лица Флэша», «всё это принадлежит ему навсегда», только он всего этого не хотел, он просто хотел проснуться, проснуться...
– Проснись! Питер, ты опоздаешь в школу!
Питер резко проснулся, щурясь от солнечного света, который лился в окно. На один безумный миг ему показалось, что ночью выглянуло солнце, но затем его разум успокоился, когда он понял, что нет, ночь прошла. И, к его огромному удивлению, он проснулся не мёртвым.
И не только это, но и то, что яд, очевидно, проник в его организм. Он, вероятно, каким-то образом... избавился от него.
– Питер, – раздался голос тети Мэй во второй раз, и он услышал её неуверенные шаги на лестнице.
Питер резко повернул голову, увидев, что в муках боли и бреда он практически разгромил свою комнату. К тому же на нём всё ещё была одежда с прошлого вечера. Если бы тётя Мэй увидела его в таком виде, она, вероятно, запаниковала бы и решила, что он безнадёжно болен, как раз в тот момент, когда ему стало на 100 процентов лучше.
– Я встал! Встал! Одеваюсь!
Шаги стихли, и затем она сказала с некоторым облегчением в голосе: – Хорошо. Поторопись, если не хочешь опоздать.
– Точно, точно. Поторопиться.
Питер осторожно вытянул ноги. На мгновение он почувствовал некоторую скованность в икрах и, что ещё более странно, покалывание в пальцах ног. Но это быстро исчезло, и движение стало прежним. Он сделал несколько глубоких, пробных вдохов и даже померил свой пульс. Всё казалось в порядке.
И всё же это было немного странно. Он чувствовал себя так, словно стал новым обитателем собственного тела, осваивающимся в нём, как новорожденный.
Он взглянул на часы и понял, что тётя Мэй была права: время уходило впустую. Затем он опустил глаза и увидел, что с него свалились очки, и почувствовал лёгкое удивление. В очках его зрение было 20/20, но без них всё было как в тумане. Тем не менее, он без проблем смог разобрать цифровые показания на часах. Он машинально поднял очки и, вставая, надел их...
...и налетел о стул.
Он отшатнулся, совершенно сбитый с толку, когда стул перевернулся. Он быстро снял очки и посмотрел вниз. Конечно же, там был стул, огромный, в натуральную величину, совершенно отчётливо видимый ему. Но когда он осторожно надел очки, изображение стула расплылось, как будто он смотрел сквозь донышко бутылки из-под лимонада. Надевая, снимая, снова надевая, и снова снимая, он снова и снова проверял очки. В этом не было никаких сомнений: теперь он мог прекрасно всё видеть без очков.
– Странно, – пробормотал он.
Футболка, которая была на нём надета, промокла насквозь. Даже стандартная подростковая тактика – обнюхивать подмышки, не могла спасти ситуацию. Он стянул футболку через голову и, раздевшись по пояс, направился к комоду, проходя мимо зеркала в полный рост на стене.
Затем он снова встал перед зеркалом, всё ещё с обнажённой грудью, и остолбенел.
Это было не его тело. Вернее, это была его голова, смотревшая на него из зеркала, но каким-то образом, по какой-то причине, она сидела на чьём-то другом торсе. Это была фигура не культуриста, не слишком мускулистая. Но была определённо подтянутая. У него были нехилые мышцы, как будто он тренировался несколько недель подряд. Его живот был твёрдым и плоским, как доска, а брюхо – мускулистым, обычно называемым кубиками пресса. Его грудные мышцы не были на уровне Шварценеггера, но, тем не менее, впечатляли.
Он поднял руку, наблюдая, как она поднимается и опускается в зеркале, повторяя жест. Он медленно повернул голову влево и вправо, не отрывая взгляда от своего отражения. На мгновение ему показалось, что он всё ещё спит. Он вонзил ноготь в палец и почувствовал покалывание. Затем, просто из любопытства, он попробовал напрячь грудные мышцы, как это делают мускулистые мужчины.
Они подпрыгнули, как пара чирлидерш.
Питер вскрикнул и отскочил назад, всё ещё не отрывая взгляда от отражения того, к кому никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя было обращаться как к "Ничтожеству Паркеру".