Озборн наблюдал, как жизнь покидает Стромма, и его это нисколько не волновало. У него были другие поводы для беспокойства.
Его внимание было приковано к боевому костюму и прототипу бронетранспортёра. Эти два устройства стояли там, в темноте, наполненные энергией, и ожидали своего часа. Озборн чувствовал себя точно так же, как источник значительной энергии – если бы только его можно было использовать должным образом. Ему казалось, что его разум разделился на две части. На одном уровне он полностью осознавал, что Стромм мёртв, погиб от его руки, и та часть Нормана Озборна, которая осознавала это, отшатнулась в шоке и ужасе. Но была и другая его часть, которой было не только всё равно, она ещё упивалась этим. Стромм был слабым, а новый Озборн презирал слабость.
Мир был полон овец, и волк бродил среди них и пожирал их. Та часть Нормана, которая не терпела слабости, вырвалась на передний план, вызванная газом, химическими веществами, которыми он высвободил её из своего сознания. Густая зелёная дымка окутала его, и Озборн задрожал, изогнулся, забился в конвульсиях, как будто что-то пыталось вырваться из самых глубин его души. А затем Норман Озборн запрокинул голову и взвыл от боли, смятения и преображения.
Исчезло всякое чувство вины, исчезли все соображения о последствиях, всякий намёк на человека, который испытывал бы хоть малейшие угрызения совести за свои действия. Он начал прыгать, приплясывать и скакать вокруг глайдера и брони, словно истовый верующий, возносящий благодарность тотему тёмного и слюнявого Бога. Он размахивал руками, что-то бормотал и выл, как нечто среднее между бабуином и волком, и последние осознанные мысли покинули его.
В следующее мгновение он почувствовал, как его он поднимается вверх, словно Бог возносит его на небеса. Это было пьянящее ощущение полёта, когда мир проносился под ним. И это было ещё не всё: он чувствовал, что обладает властью, абсолютной властью над жизнью и смертью всех этих жалких смертных, которые распростёрлись под ним, ведя свою жалкую жизнь, спя, смотря фильмы или занимаясь любовью, не подозревая, что новый тёмный Бог и его величайший ученик пришли на землю.
Они узнают его, будут бояться и поклоняться ему, и он возьмёт их судьбы в свои когтистые руки, ибо они, как и Стромм, были просто овцами. Просто овцами. А он был пастухом, и он вёл их, пас, стриг и забивал. Ибо что ещё можно делать с овцами?
Гарри Озборн ненавидел кабинет своего отца.
Отчасти это было связано с тем, что некоторые из его самых ранних воспоминаний были связаны с тем, как его выгнали оттуда, хотя всё, что он хотел, – это провести немного времени со своим отцом. Но тот был так занят, всегда так занят.
Другая часть антипатии Гарри к кабинету была связана с гротескной коллекцией масок его отца. Он понятия не имел, что вызвало у его отца интерес к таким отвратительным вещам, но с каждым годом их становилось всё больше, поскольку Норман приобретал их во время своих деловых поездок. Маски средневековых шутов, маски из Нового Орлеана во время празднования Марди Гра, маски, которые якобы носили колдуны в самом сердце Конго... всё это и многое другое украшало стены, взирая сверху вниз с молчаливым осуждением любого, а именно Гарри, кто осмеливался ступить в кабинет без разрешения хозяина дома.
На некоторых масках даже были нарисованы глаза, и Гарри всегда казалось, что они наблюдают за ним. Иногда, когда он ещё был ребенком, ему снилось, что они наблюдают за ним, пока он спит. По правде говоря, в подростковом возрасте ему снились подобные сны.
Проблема заключалась в том, что кабинет примыкал к главному коридору роскошной квартиры Озборнов на Тюдор-Хилл, и Гарри никак не мог не проходить мимо него, когда выходил из дома. Поэтому он всегда старался пройти мимо как можно быстрее. Проход облегчался тем, что двери обычно были закрыты, поэтому не было соблазна замедлить шаг и заглянуть внутрь, чтобы посмотреть, не присоединилась ли к остальным какая-нибудь новая отталкивающая маска.
Однако в этот день, который должен был быть без осадков, но, тем не менее, на небе было много облаков, Гарри, проходя мимо, увидел, что двери кабинета широко открыты. Вопреки здравому смыслу он замедлил шаг, замешкался, затем выглянул из-за угла дверного проёма с намерением ускорить шаг, как только его любопытство будет удовлетворено.
К его крайнему изумлению, в центре комнаты сидел его отец. Если бы не тот факт, что от него не пахло алкоголем, Гарри подумал бы, что Норман Озборн накануне вечером сильно пил. На нём была та же одежда, что и накануне, и выглядел он взъерошенным и дезориентированным.