– Разве мы не можем жить у меня дома?
– Но Питер, мы живём здесь. И теперь здесь будешь жить ты, – сказал ему Бен, отчаянно стараясь, чтобы его голос звучал оптимистично. – Мы обустроим для тебя здесь уютный дом.
Очевидно, что дядя Бен и тётя Мэй не понимали его.
– У меня есть дом, – вежливо, но твёрдо объяснил Питер.
– Питер...
– Знаешь, что тебе нужно? – Тетя Мэй внезапно оживилась. Она не хлопала в ладоши и не потирала руки. Вместо этого она положила их себе на колени. – Вкусное свежеиспечённое печенье. Почему бы тебе не подняться наверх и не распаковать свои вещи, а я пока приготовлю печенье на скорую руку. Ты любишь шоколадную крошку? – Когда Питер с готовностью кивнул, она игриво провела пальцем по кончику его носа. – Я так и думала. – Она поднялась и спросила: – Возможно, ты хочешь что-то ещё?
–Да, пожалуйста.
– И что бы это могло быть? – Она наклонилась, положив руки на колени. – Чего бы ты хотел?
– Моих маму и папу.
Она поморщилась, а Бен, стараясь говорить ласково, но твёрдо, сказал: – Питер... ты должен понять, что теперь ты будешь жить с нами.
– Я не хочу, – твёрдо сказал ему Питер. Он не был груб, не ныл и не плакал. Он не мог бы быть более вежливым, даже если бы заказывал еду в ресторане. – Я хочу к маме и папе. Пожалуйста, – добавил он, словно спохватившись.
– Их здесь нет, Питер... – начал Бен.
– Могу я хотя бы поговорить с ними? Ты можешь им позвонить?
– Питер, – и Бен крепко взял его за плечи. – Твои родители... они теперь с Богом.
– Когда они вернутся?
Нижняя губа Бена дрожала. Питер никогда не видел, чтобы взрослые плакали, и от этого ощущения его затошнило. Он не думал, что взрослые так поступают. Бен громко кашлянул, глубоко вздохнул и сказал: – Они не вернутся, Питер.
– Я хочу поговорить с ними.
– Ты не можешь. Они... они ушли...
– Я хочу поговорить с ними. Заставь их вернуться.
– Питер...
– Заставь их вернуться!
И звук агонии, вырвавшийся из горла Питера, привёл в ужас самого ребёнка, потому что он не мог поверить, что это его собственный голос звучит подобным образом. Его глаза расширились, зрачки стали совсем маленькими и плавали в белом море, и, не сказав больше ни слова, он повернулся и взбежал по ближайшим ступенькам.
Выглядя намного старше, чем несколько минут назад, Бен повернулся к Мэй и сухо вздохнул: – Что ж, всё прошло хорошо.
Питер сидел на полу посреди комнаты, подтянув колени к подбородку. Он мог бы сойти за статую, настолько неподвижным он был. Сама по себе комната не была ужасной, но и не казалась особенно теплой. В комнате Питера – его настоящей комнате, вся мебель выглядела так, словно стояла в одном месте. Здесь казалось, что какие-то случайные предметы были собраны в одном месте. По крайней мере, ничто из этого не было покрыто пластиком.
Спустя какое-то время дядя Бен поднял последний чемодан. Питер не стал с ним разговаривать. По правде говоря, ему было стыдно за свою вспышку гнева, и он был совершенно уверен, что дядя Бен сердится на него. Поэтому он счёл за лучшее промолчать и понадеяться, что со временем дядя Бен забудет, что он кричал таким неподобающим образом. Именно так сказала бы его мама: – Из-ви-ни-тесь, молодой человек, – и на каждый слог она делала бы ударение.
Дядя Бен не пытался завязать с ним разговор: казалось, он не знал, что сказать. Питер, в свою очередь, сосредоточил всё своё внимание на пауке, который сидел в углу его комнаты. Он был довольно большим и висел в центре замысловатой паутины, которая тянулась от края потолка до верхней части стены. Питер никогда не видел ничего столь болезненно любопытного. С одной стороны, паук был невероятно уродлив, с другой – обладал такой элегантной красотой, что Питер не мог отвести от него взгляд. Дядя Бен выходил из комнаты, слегка ворча и вслух удивляясь, зачем Питер укладывает в чемоданы гири (что озадачило Питера, который не помнил, чтобы брал их с собой), а Питер сидел и наблюдал за пауком. Солнце двигалось по небу, тени удлинялись, дядя Бен перестал входить и выходить, а Питер и паук смотрели друг на друга, пока время не перестало иметь какое-либо значение.
Запах свежеиспечённого печенья поднимался по лестнице, просачиваясь сквозь дверной проём и окутывая его соблазнительным ароматом. На мгновение у него возникло сильное искушение прекратить своё бдение, которое сводилось к ожиданию, когда паук пошевелится. Однако он сопротивлялся, хотя и изменил позу так, что теперь сидел, скрестив ноги.
Наконец он снова услышал шаги. Он узнал в них дядю Бена, но не стал оборачиваться. Затем он услышал, как дядя тихо засмеялся, и это отвлекло его. Он повернул голову и посмотрел на своего дядю, который стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Под мышкой правой руки он держал маленькую книжку в проволочном перёплете.