Геша с пониманием отнесся к этой просьбе, но, сообразив, что при таком раскладе и бутылку придется делить на троих, взмолился.
- Афонюшка, миленький, поднатужься. Мы не сразу. Мы постепенно. Отдыхать часто будем, останавливаться по первому твоему слову. Я возьмусь с той стороны, где мотор. В агрегате пустом, что в баране весу. Вся тяжесть в моторе. Миленький, постарайся. Не хочу никого на помощь звать, нет друзей у меня, все волки хищные.
Делать нечего, пришлось нести холодильник вдвоем. Сначала Афанасию Гавриловичу было тяжело, но потом как-то даже во вкус вошёл и с радостью отметил, что не совсем ещё силенки оставили. А когда занесли холодильник в комнату, то даже, на радостях, выпил с Семишиным.
Засыпая, вечером, на душе у Афанасия Гавриловича было спокойно.
В субботу на звонки сыновей никто не открыл. Вызванная милиция разрешила слесарям из жилконторы сломать замок. Старика нашли мёртвым. Он лежал в своей постели и блаженно улыбался. Всё в нём как бы говорило: «Я самый счастливый человек на свете».
Ожидая врача из поликлиники, который должен был засвидетельствовать факт ненасильственной смерти, участковый милиционер неспешно составлял протокол.
Сыновья покойного, чтобы как-то убить время, не сговариваясь, вертелись у старого холодильника. Яков чинил резинку, подкручивал полочки. Василий, стоявший с кисточкой в руке, закрашивал облупившийся уголок на дверце. По их щекам текли слезы.
17.02. 2003 г.
Чужая обувь
В конце января студент Платон Поморов зашел в комиссионный магазин и глазам не поверил. На стеллаже, среди растоптанных и неказистых ботинок стояли те самые туфли, которые видел в дорогом магазине и о которых мечтал. Кроме того, что они находились в превосходном состоянии, еще и стоили в десять раз дешевле.
Дрожащими руками он снял их со стеллажа и примерил. Оказались впору, разве что немножко тесно было левой ноге. «Натуральная кожа, разносятся, - подумал Поморов, - сваливаться еще будут».
Он купил туфли и, не веря своему счастью, как на крыльях, помчался домой. «Конечно, сейчас не сезон, - рассуждал он, - вот и продали дешево. А чуть снег сойдет, за такие три шкуры драть станут».
Наступила весна, он надел туфли и неприятно поморщился. Левая нога еле влезла. «Если ботинок не разносится, - утешал себя Платон, шагая в институт, то всегда их можно будет сдать назад, да к тому же с прибылью».
После целого дня, проведенного в институте, где, как ему казалось, на него смотрели все, начиная с декана и заканчивая уборщицей, он просто откровенно хромал. И, конечно отнёс бы эти «испанские сапоги» назад в комиссионку, когда бы не поощрительные взгляды Лены Дерябиной в которую был влюблен.
Лена похвалила обновку и пригласила Поморова вечером прогуляться, с ней и её собакой, пуделем по кличке Лео.
Пёсик был знаменитый, имел сотню медалей, родословную вёл чуть ли не от пуделей первых английских королей и полное его имя не уместилось бы на двух тетрадных страницах. Лео – так звали для удобства, пудель с неохотой отзывался на эту кличку.
Превозмогая боль, Платон втиснул ногу в ботинок, потоптался и понял, что главное беспокойство доставляет задник. Не мешкая, он пошел на кухню, взял нож и сделал надрез на ботинке. Стало легче.
«Зря портил обувь» - думал он, когда гуляли с собакой в кромешной темноте. Но, ему все же казалось, что Лена видела его замечательные туфли и общалась с ним ласково именно потому, что он в них.
Далее стали происходить вещи куда более чудесные. После прогулки она пригласила его в гости. Платон, сидел за кухонным столом, пил чай, ел бисквиты и слушал прекрасную музыку – голос Лены. А она ему тем временем рассказывала о том, как сложны ее отношения с матерью, о том, что отец - подкаблучник, который и рад бы вступиться за дочь, да боится ослушаться своей жены.
Собака тем временем не отходила от студента, что умиляло хозяйку.
- Она ни к кому так не привязывалась, как к тебе, - восхищенно лепетала Лена, - значит ты хороший человек. Он любит только бабушку, готов ей чуть ли не раковины ушные вылизывать, а больше никого.
Поморов на эти похвалы ничего не отвечал и только благодарно улыбался.
Проклятая собака на самом деле не отходила от него не из большой любви, а по причине прозаической. Разрез на левой туфельке не помог, студент натер мозоль и не только натер, но и стер ее той же обувкой. Из лопнувшего мозольного пузыря через носок сочилась жидкость, эту-то жидкость проклятая собака и слизывала, повизгивая от восторга.
Закончилось все тем, что у Платона опухла нога, поднялась высокая температура и он еле-еле, в самых стоптанных своих чоботах, смог дойти до районной поликлиники. Загноившуюся рану резали скальпелем, хладнокровно приговаривая при этом:
- Кровь брызжет, как из поросенка.
И снова пришлось носить разбитые, разношенные, но такие удобные свои ботинки.
Звонила Лена, интересовалась, почему он не ходит в институт. Плакала. Конечно, не из-за его болезни. Сообщила печальную для нее новость. Любимого, замечательного пуделя в минувшие выходные загрыз бойцовый пес, за которым взялась приглядеть её добрая бабушка.
Жизнь между тем продолжалась. Приближалась весенняя сессия, модные туфли стояли, пылясь в коридоре. Нести их в комиссионный магазин с разрезанным задником, с пятнами мозольной жидкости, не было смысла. Носить их Поморов боялся, выбросить было жалко. Чужая обувь так и осталась чужой.
К лету «раны» зажили, Платон забыл о ноге, а Лена о Лео. Они гуляли, встречаясь без повода, и студент, пережив операцию, как будто даже повзрослел. Ему приятно было осознавать, что Лена ласкова и обходительна с ним несмотря ни на что, а точнее, не смотря на обувь.
Человек все же больше ботинок. Если он – человек.
2001 г.
Чужие
- Мой жених, - швейцарский подданный, - хвасталась Олеся портнихе, обмерявшей ее для свадебного платья. – Красавец. Настоящий мужчина.
- Настоящий, - засмеялась портниха. - Он в армии-то служил? Должно быть, в банке работает с семнадцати лет, жизни не знает.
- Зря ты так. Он у меня служил в Ватикане. Охранял Папу Римского.
- Ох, и люблю же я термины церковные. Погоди, как там: «Наперсница греха», «Зной страстей», «Душа, окаменевшая во зле», «Узы чувственности», «Ядовитое жало порока». Да, каких только служб не бывает. Папу, говоришь, охранял?
- Да. Швейцарцы там при Папе Юлии Первом, или Втором, служить начали. Да, так и служат. Весь Ватикан, всего сто человек охраняют. Стоят с алебардами в полосатых костюмах, сшитых по эскизам самого Микеланджело. Ты, слушай и обмеряй. Дело надо делать, тесто в булку превращать, лужу в море. А, так, под венец и пойду, в чем мать родила.
- Да. Мать тебя родила, а ты, значит, верть хвостом, и в Швейцарию. Она, наверное, тебя не одобряет. Или как? Или благословила на брак с иноземцем? Они же чужие.
- Чужие мне мать с отцом. Вот ты церковные слова любишь, там сказано, что враги человеку его близкие. Ну, то есть, домашние.
- Почему враги?
- Да, потому что язык один, а слов не понимают. Слова-то одни говорим, но мысли разные вкладываем. Вот и получается, что с инородцем проще найти общий язык, чем с отцом и матерью. Давай, обмеряй.
- Дело делать, тесто в булку превращать, лужу в море? Он и это понимает?
- Это не понимает. Но, как мужчина, как человек, он хороший. Обеспеченный.
- Ох, люблю я красивые, хоть и непонятные слова: «Время течет мимо нас», «Хочешь видеть свет, раскрой глаза», «Мы падаем на лицо и кричим на голос». Я бы все одно, не пошла за инородца. Что хочешь, со мной делай.
- Ну, значит, у нас с тобой произошел плодотворный обмен мыслями. Немого с глухим.
- Тебе, смотрю, все чужие. Тяжело тебе будет, вспомнишь меня. Запоешь: «Я птица, я в клетке».
- Ты, обмеряй, давай. Дело делай.
10.01.2009 г.