Особенно сдружился здесь Сергеев с кочегаром Степаном Россохатским. Молодой, но уже лысоватый парень любил книги и песни, сам сочинял стихи.
Второй кочегар котельной, Мокей Рябуха, — полная противоположность Россохатскому. Угрюмый, небритый, он люто ненавидел полицию, но сходок и кружков сторонился.
Общим любимцем был здесь веснушчатый слесаренок Федя. С этим двенадцатилетним тезкой, живым и проказливым, Сергеев излазил все подземелья лечебницы. Из котельной под корпуса Сабурки разбегались темные переходы. По ним тянулись трубы с горячим воздухом из отопительной печи, водопроводные трубы, электрический кабель. Идеальное место для хранения оружия!
Федя-слесаренок, худенький и смышленый паренек, легко протискивался в узкие ответвления подземных галерей, чтобы спрятать динамит, бомбы и пистолеты. Днем оружие привозили на квартиру доктора Тутышкина, и его жена Юлия Федоровна, мать троих детей, все еще моложавая, держала бомбы под кроватью. Ночью оружие переносили в подземные хранилища, а Федор все твердил:
— Капля в море! Большой драки с этим не начнешь!
Но на приобретение оружия нужны были немалые деньги.
ПОЕДИНОК С ПРОФЕССОРОМ
Харьков посетил профессор истории Милюков. Павел Николаевич иногда позволял себе благонамеренно журить правительство и уж совсем ласково — царя. Он согласился выступить в земской управе с обзором событий, поговорить о будущем России.
Узнав об этом, Шура Мечникова сказала Федору:
— Профессор — монархист, но именует себя демократом. Покажи земцам, нашей полуслепой интеллигенции, его истинное лицо.
Земская управа, земцы, земское движение... Свыше сорока лет уже благоденствует в России эта умеренная оппозиция помещиков и дворян. Самодержавие легко мирилось с земцами и даже уступило им местное самоуправление. Земцы разглагольствовали о конституции и страшились революции, предостерегали от нее царя.
Однако военные неудачи в Маньчжурии заставили земских деятелей заговорить об ограничении высочайшей власти и даже требовать уступок народному движению. Право на забастовки, восьмичасовой день? А почему бы и нет! Можно продать мужикам и какую- то часть помещичьей земли. Всех ублажить, всем чего-то наобещать!
На лекцию в здание земской управы по Сумской улице Артем явился с рабочими паровозостроительного завода. Дружинники во главе с Васильевым, Пальчевским и Димой Бассалыго уже сидели в разных концах сияющего огнями зала. В партере — земцы, служилая интеллигенция, в ложе — сам городской голова Погорелко и князь Голицын — председатель земской управы.
Маститый профессор рисовал картину внешнего и внутреннего положения России. У царя плохие советчики-министры. Искажая его предначертания, они орудуют силой полиции и войск. Везде лихоимство и произвол, стране грозит междоусобица. Как ее предотвратить, как спасти империю? Лишь отменив законы, противные началам свободы личности. Вопрос о войне, насущные нужды страны монарх должен обсуждать с депутатами от всех слоев общества. И тогда в России наступит эра справедливости. Конституция и демократия! Демократия и конституция! Демократия и народ!
Пустозвонство Милюкова утомило Мечникову, и она вышла из зала. Зря она подбила Федора на выступление. В зале масса переодетых полицейских.
Шура высказала свои опасения Пальчевскому.
— Не видать этим скорпионам Артема! — сказал Николай и вернулся в зал.
Шура вышла на шумную Сумскую. Стоклицкая и Фрося Ивашкевич, патрулировавшие возле земской управы, сообщили, что в соседних дворах разместилась полиция.
Послышались рукоплескания — лекция окончилась. Сейчас Артем возьмет слово. Выступление будет коротким, но сильным.
Милюков благодушно обратился к публике:
— Нет ли желающих высказаться, господа?
Кто отважится состязаться в красноречии с петербургской известностью? Но в конце зала раздался уверенный басок:
— Позвольте, профессор!
Партер проводил храбреца до кафедры неодобрительным шепотом.
— Пожалуйста, — развел руками Милюков. — Каждый волен...
— Вот именно, — кивнул Федор. — Вы сами очень напирали на демократию, свободу личности и слова. — Стоял перед собранием в рабочей одежде, слегка раздвинув ноги. Крепко сбитый, с непокорным ежиком на лобастой голове, Сергеев всем своим видом делал вызов респектабельному партеру. — Слушал я профессора и до слез умилялся. Какая забота о благе народа, о нашей земле! Но всем известно: господин Милюков самый настоящий монархист. Он и его единомышленники, именующие себя сторонниками ограничения власти дома Романовых, сами спешат оседлать рабочих и мужиков. Мечтают о рае для помещиков и фабрикантов под той же сенью самодержавия!