Обессиленный, до смерти уставший, Федор вошел во двор за поленницу и повалился на землю. Не впервые так спать. Здоровье железное, да и не зима еще. Нельзя беспокоить женщин ночью.
Но Федор переоценил свою выносливость. Когда утром Шура обнаружила его во дворе, он весь пылал и бредил. Его перенесли в комнату.
Вечером Стоклицкая привела знакомого доктора, и он установил воспаление легких, физическое и нервное истощение.
Могучий организм Федора долго спорил со смертью. Больной стонал, метался в постели. Его одолевали кошмары. Чудилось — плывет по горящей реке в одной лодке с Бровастым, пытается вырвать у предателя весло, которым тот направляет челн в огнедышащую пасть вулкана, и не может... Новое видение — озеро у Канатки. Стражники жгут камыш, и он в нем заживо сгорает...
Наконец наступил кризис, жар упал, и Федор еле-еле приподнял веки. Над ним склонились озабоченные лица Мины и Шуры... Но почему он в комнате, а не во дворе? Отлично помнит, как улегся за дровами. Хотел привстать, но тело не подчинялось. Попросил зеркало... и ужаснулся: совершенно чужая физиономия. Заросшая, худая, одни глаза и нос. Дело пошло на поправку, но нависла новая угроза. По заданию большевиков в харьковской жандармерии служил свой человек, и он предупредил:
Один черносотенец донес, что на Журавлевке прячется какой- то больной политик. Кто там у вас? Будет облава.
Как только стемнело, Корнеев и Васильев повели под руки ослабевшего после болезни Сергеева на далекую Павловку.
Впереди и позади шли дружинники. Бассалыго разведывал путь. Готовы на крайние меры, лишь бы не попал Артем в руки полиции.
Глядя на беспомощного Федора, встречные покачивали головой:
— Надо же так зашибить дрозда! А дружки-то словно и не пили.
А ведь верно, ребята, — шепнул товарищам Федор. — Изображайте забулдыг, а то навлечем подозрение... Гуляли вместе, одного развезло, а два трезвые? Так не бывает.
Саша Рыжий и Васильев загорланили пьяные песни, стали пошатываться. Поздние прохожие шарахались от них.
Так и добрались благополучно на Павловку.
ЛЖИВЫЙ МАНИФЕСТ
У жандармского ротмистра Аплечеева — праздник. Он писал начальнику одесской охранки, и перо его плясало на бумаге:
...По имеющимся в отделении сведениям, нелегальный представитель Центрального Комитета РСДРП с революционной кличкой «Артем» в последних числах августа текущего года выбыл из г. Харькова, направившись в г. Одессу...
В Харькове он наблюдался с первой половины мая сего года и по приблизительной установке проживал по паспорту на имя сельского мещанина Егора Сергеевича Суханова... «Артем» посещал сходки как «Федор», вел усиленную агитацию среди рабочих от имени большинства, подготовлял и руководил рабочими забастовками в г. Харькове...
Об изложенном уведомляю Ваше Высокоблагородие.
Но ротмистр кое в чем ошибался.
Федор действительно уехал, но не в Одессу, а в Петербург; для получения от ЦК устных указаний о революционной тактике в этот сложный период. Так решил комитет.
Фрося принесла старую шинель мужа-железнодорожника, его форменную фуражку и проводила Сергеева на станцию Харьков-Товарный.
Взобравшись на тормозную площадку вагона, он присел на свой железный сундучок путейца и помахал Фросе рукой:
— До свиданья, добрая душа! Ты хороший товарищ...
Назавтра Саша Корнеев и Кожемякин распустили по городу слух: Артем уехал в Одессу.
На эту удочку и попался ротмистр Аплечеев.
Сергеев задержался в Москве. По просьбе Шурочки навестил ее мать, Екатерину Феликсовну. Та ужаснулась, увидев его:
— Погляди на себя в зеркало, Феденька?!
Екатерина Феликсовна ухаживала за исхудавшим гостем, как за родным сыном. Слушая рассказы Федора о харьковском подполье, о житье-бытье своей строптивой Шурочки, она лишь горько вздыхала.
Москва бурлила. Забастовали печатники, а за ними заводы и фабрики, не работали почта и телеграф. В самый канун всеобщей политической стачки Федор выехал от Мечниковых в Питер.
В Петербурге стояли теплые погожие дни. По Невскому катились экипажи, копыта лошадей мягко стучали о деревянные торцы мостовой. Городовые козыряли придворным экипажам с гербами на лакированных дверцах. Сияли огни кафе-каштанов, клубов, модных ресторанов.
А окраины чернели скоплением убогих домишек и хибарок, дымили громадами сумрачных заводов. Их высокие трубы, как указующие персты, грозили небу и дворцам. После расстрела Девятого января рабочие рвались к борьбе. Поняли — свободу добывают не петициями, а кровью и силой.
Федор разыскал в небольшой каморке на Литейном проспекте знакомого Миши Доброхотова — большевика Николая Крыленко. Студент был года на два моложе Сергеева.