Степана унесли в «перевязочную», а Пальчевский процедил:
— Дальше сопротивляться бессмысленно...
— Да, — вытер Пал Палыч запорошенные известью глаза. — Но и капитулировать... У меня полные карманы патронов!
— Сдаваться не будем. Я и Дима затянем переговоры, а вы пробивайтесь к Артему. Соединим силы!
— А вас — на растерзание казакам? — возразил Корнеев.
— Я — комендант осажденных, а Бассалыго — командир дружин. Капитаны тонущих судов уходят последними. Подчиняйтесь!
Разорвался снаряд, и все повалились на пол, засыпанный штукатуркой. И отчаянная храбрость не в силах спорить с пушками.
Привязав к рейке кусок простыни, Дима выставил ее через пролом в воротах. Артиллеристы прекратили обстрел. Пехоте была подана команда:
— Курок! — и роты взяли винтовки к ноге.
Пока дружинники прятали в тайниках оружие, Николай и Дима спорили с парламентером об условиях сдачи. Но что делать с раненым Россохатским? Идти он не мог. Не оставлять же на расправу охранке! Подумали-подумали и решили сунуть Степана в большую молотилку, между ситом и соломотрясом. Авось каратели не найдут его там! А позже, когда на заводе все успокоится, перенести Россохатского на Сабурку...
Когда в рядах паровозников появились Корнеев, Авилов и дружинники из осажденного завода, Артем кинулся обнимать боевых друзей:
— Живы, ребята! А я уж думал... Но где же Дима и Николай?
Те скоро объявились, даже с оружием в руках. Им повезло: офицер пошел докладывать властям, что повстанцы согласились очистить завод на условиях командования, а парни стали выгонять из цехов всех замешкавшихся: «Пробирайтесь к Артему через калитку угольного склада! За нами...»
Когда они выскочили в Безуглый переулок, солдаты, вероятно старобельцы, сделали вид, что не заметили беглецов.
Уставшие, почерневшие от порохового дыма, дружинники сами с трудом узнали своего вожака. Лицо Артема осунулось, глаза ввалились. Он приободрил товарищей:
— Не будем унывать, друзья! — И, увидев, что солдаты снова изготовились к залпу, крикнул: —Пригнитесь!
Попадая в бурты, пули разбрызгивали соль во все стороны. Она жгла раны, глаза повстанцев.
Дружинников прибавилось, и они давали пехоте хороший отпор. Куридас горячился и стрелял из-за укрытия стоя. Его бородка-клинышек вызывающе торчала вперед.
— Спятил, литовец? — прикрикнул на него Пальчевский. — Борода с локоток, а ума с ноготок... Не из стали отлит!
— Именно из стали. Не веришь? Пощупай.
Будто подтверждая слова котельщика, что-то глухо звякнуло о его грудь. Все удивились, на миг позабыв о наседавшем враге. А Куридас невозмутимо полез за пазуху и вынул оттуда лепешку свинца.
— Завороженный, что ли? — восхитился Саша Васильев.
Артем прицелился в ближнего казака, выбил его из седла и сказал котельщику:
— Смастерил броню на грудь? А если в башку влепят?
Куридас вдруг схватился за плечо и со стоном опустился. Лицо его побледнело, на рукаве проступила кровь.
— Доигрался, герой? — рассердился Пальчевский. — Зря пролил свою кровушку. Уведите его! Где же девушки наши?
Девушек не было видно. Артем произнес неизбежное:
— Будем отступать. Что врагу наши ружья и револьверщики... У них-то у самих винтовки. Еще и пушки заговорят!
И действительно, покончив с обстрелом завода, артиллеристы повернули свои трехдюймовки против дружинников, засевших на соляном и сенном участке базара. Но те уже отходили на рабочую окраину. Печальный конец восстания! В чем их ошибки, просчет?
СПАСТИ ОРУЖИЕ!
Трагические события на Конной площади не сломили Федора Сергеева, хотя в первые часы после разгрома он был сильно подавлен. Но неугомонная натура брала свое. Так ли уж все безнадежно?
После восстания Федор, его друзья и раненые повстанцы укрылись на Сабуровой даче. Даже Россохатского посчастливилось переправить сюда. Степан быстро поправлялся.
Но как спасти оружие, которое дружинники, покидая Гельферих- Саде, зарыли на угольном складе? Сперва его перетащили в домик рабочего в Безуглом переулке. Оставалось доставить на Сабурку. Но полицейские заслоны всюду проверяли людей и грузы... Что придумать?
В просторном вестибюле главного лечебного корпуса Сабурки хозяйничает швейцар Кузьмич. Важный старик в темно-зеленом сюртуке, отделанном золотым галуном. У Кузьмича пышные усы, седая борода разделена надвое. Не швейцар, а скорее тайный советник. Посетители даже робели перед ним, и Кузьмич считал, что среди смертных достиг самого высокого положения.
Но в это зимнее утро...
За стеклами парадных дверей Кузьмич увидел ковровые санки, запряженные сытым жеребцом. Батюшки-светы, да ведь седок-то — генерал! И денщик на облучке, рядом с мордатым кучером.