Вернувшись в изолятор, Базлова деловито запеленала Федора в мокрую простыню. Приклеив ему коллодием фальшивую бородку, растрепала ее рукой. Хорош.
Федора разбирало зло. Проклятие! Очутиться в руках жандармов этакой беспомощной куклой? А на языке медиков это просто «укутка» для припадочных и больных с расшатанной нервной системой.
— Если сюда заглянут фараоны, копируйте соседа, — кивнула Даша на сумасшедшего. — Увидят — и захлопнут дверь.
У Тутышкиных шел обыск. Пристав допрашивал доктора и его жену Юлию Федоровну. Мечникова назвалась свояченицей доктора, а Фрося Ивашкевич — прислугой. Тутышкин держался с достоинством и разрешения на вход полиции в свое отделение не дал:
— Будоражить душевнобольных? Они и так обижены судьбой.
Разглядывая Тутышкина, пристав иронически щурился:
— Так это вы напечатали в мерзком «Харьковском листке» свою крамольную «Историю революционного движения на Сабуровой даче»? За что же вы так обрушились в ней на доктора Якобия?
— Невежда ваш Якобий. Объяснять бунт матросов «Потемкина» психической эпидемией? Нелепо. Однако это к делу не относится!
— Тек-с, тек-с... Итак, упорствуете в своем нежелании пустить нас в отделение?
Пристав решил дождаться утра и врачебного инспектора земства. Тот прикажет открыть все двери.
Даша Базлова волновалась. Рано или поздно, а полиция ворвется в ее отделение. Тогда Артему и другим подпольщикам несдобровать. О себе не думала. Как бы всех комитетчиков вывести в общее отделение на первом этаже? Там обыска делать не станут. А здесь на парадной и черной лестницах полиция, окна зарешечены...
И тут блеснула спасительная мысль. А подъемник, которым доставляют с первого этажа на второй пищу больным?! Лифт крохотный, но рискнуть можно.
Даша крикнула в черный зев лифта фельдшерице Смирновой:
— Женюрка! Спущу наших. Попытайся вывести их во двор.
Первым спустили Авилова. Кое-как втиснули в ящик лифта. Долговязый Пальчевский съежился и сунул голову меж колен. С Артемом пришлось повозиться, но отправили и его. Выбравшись внизу из лифта, он с трудом выпрямился. Все же это лучше изолятора с безумцем.
Под утро пристав вызвал Дашу на допрос в контору. С ним был помощник ротмистра Аплечеева. Оба то угрожали фельдшерице, то сулили ей всякие блага за выдачу Артема.
— Артем?—дивилась Даша. — Понятия не имею! В пансионе у меня только больные.
— Дурочку строишь? — рассвирепел хлыщеватый жандарм. — Захотелось в крепость?
Даша не из пугливых. Когда ее отпустили, она стремглав помчалась в отделение и снова сунула голову в дверцу лифта:
— Женька, выручай наших! Явится инспектор — будет поздно.
Ткнув одетым в белые халаты Авилову и Корнееву по лопате, Пальчевскому — метлу, а остальным комитетчикам вручив кастрюли, Смирнова отодвинула засов на дверях черного хода. За дверьми стояли городовые.
— Назад, назад, говорят вам! Никого не велено выпускать.
— Да вы ошалели! — завопила фельдшерица. — Мне надо кормить больных. Вот шваркну тряпкой по рожам, сразу перестанете нарушать больничный распорядок! — И повернулась к «служителям».— Чего рты разинули? Разгребайте снег и марш на кухню за завтраком.
На шум явился пристав. Стоит ли попусту затевать скандал? Скоро прибудет врачебный инспектор, и Артема все равно арестуют. Он цыкнул на подчиненных:
— Отставить! Служители пусть займутся своим делом, задерживать лишь посторонних и подозрительных.
Старательно расчищая от ночного снега дорожки, «служители» щурились на первые лучи зимнего солнышка. Ветер утих, мороз небольшой, небо очистилось от туч. Отличная погодка!
Дорожки от лечебного корпуса разбегались к конторе, кухне, в глубь парка и к воротам. По этим дорожкам от полицейских, расчищая снег, все дальше и дальше уходили комитетчики.
В девять утра Женя Смирнова вывела на прогулку своих подопечных из общих палат первого этажа. Полицейские и филер, знавший в лицо Артема, внимательно разглядывали шествие душевнобольных. Зрелище тягостное, удручающее. Никто и отдаленно не напоминал неуловимого революционера. А тем более этот издерганный мужчина с походкой паралитика... Левую ногу волочит, весь трясется и что-то бормочет. Тупой взгляд, лицо перекошено, нижняя челюсть отвисла. Болезнь совсем разрушила человека!
Артему противно изображать сумасшедшего. Но что делать? Партия ждет от него не «отдыха» в тюрьме, а подпольной работы.
Женя уводила своих больных в парк. У приземистого здания, где очищались сточные воды Сабурки, прежде чем попасть в чистоструйную Немышлю, Артем попрощался с фельдшерицей:
— Я еще приду, Женя... Непременно приду. Так скажи и товарищам. Это не конец!