Забелин — рабочий, недавно был выпущен из тюрьмы и ходил в ореоле мученика. Его речь вызвала громкие аплодисменты, и Корнеев встревоженно глянул на Федора.
Эсера сменил Сергеев.
— Первый оратор что-то мямлил о нежном обуздании самодержавия. Наивность или предательство? Спасение народа не в петициях, но и не в терроре против отдельных царских мерзавцев. Выход — в острой классовой борьбе масс против самодержавия и капитала. Так выйдем же на волю из мрачных цехов и подвалов, будем протестовать против произвола. — Федор сорвал с головы шапку. — Вечная память нашим братьям по труду, погибшим в день Девятого января! Их кровь стучится в паши сердца…
Стояла хватающая за душу тишина. И вдруг она взорвалась:
— Долой самодержавие! Смерть палачам!
— Отхватил ты, Яков, помощника на славу! — прогудел Фомичу толстый Щербак. — Молотом кует и языком горазд.
В конце митинга Федор попросил подойти к нему тех, кто хочет поднять на забастовку и другие харьковские заводы.
К нему протиснулось с десяток парней. За ворота завода вышли гурьбой. Федор замедлил шаг:
— Ребятки, надо бы где-то посовещаться.
— Пошли на Балашовский вокзал, — сказал Миша Лазько. — Я видел в тупике станции пустую воинскую теплушку. С печкой!
— Смекалистый, — похвалил Федор. — Айда, соловьи-разбойники!
Разместились на солдатских нарах, закурили.
— А теперь, — сказал Федор, — у кого поджилки трясутся при словах «тюрьма», «полиция», «казаки» — в сторону! Трусы не для революции.
Таких не нашлось.
— Добро, — кивнул Федор. — Будем считать, что познакомились. А вот вы… — глянул он на двух молодых рабочих. — Как вас звать?
— Володька Кожемякин, — сказал один быстроглазый. — Ученик слесаря… — и толкнул в бок друга. — А это Федька Табачников. Вы, товарищи, не сумлевайтесь: мы надежные.
— Посмотрим. Давайте решать: кому что поручим.
Паровозостроительный оставили за Артемом и Сашкой Рыжим. Лазько и Кожемякин пойдут на Гельферих-Саде, а студент Михаил Доброхотов — он тоже был на митинге — и слесарь Табачников организуют митинг на заводе Пильстрема.
— Здорово! Значит, сперва забастовки, а потом и восстание.
— Дело идет к этому, — подтвердил Федор. — Встретимся здесь и завтра?
— Давайте лучше у меня дома, — заметил Лазько.
— Далеко живешь, — возразил Проша Зарывайко. — Может, к вам будем захаживать, товарищ Артем?
Сергеев почесал за ухом.
— Я пока без пристанища. Нельзя ли, ребята, здесь на окраине снять комнатушку? Конечно, у надежного человека и чтобы от полиции было легко смыться. Не люблю, признаться, фараонов.
Все рассмеялись, а Табачников обрадованно предложил:
— Хотите ко мне на Молочную? У бати старые счеты с жандармами… Жить будете как у Христа за пазухой!
— Придумал! — возмутился Корнеев. — Хороша «пазуха» — рядом казармы Старобельского полка! Хата неконспиративная, — заключил молодой подпольщик, раньше Артема присланный сюда из Екатеринослава.
— Беру к себе! — заявил Володя Кожемякин. — На Корсиковскую. Дядька мой человек добрый, комната просторная, а в ней только я да мои дружки — Петро Спесивцев и Сашка Васильев. Они тоже за революцию.
— А для меня там уголка не найдется? — спросил Миша Доброхотов. Небритый, в шинели с оборванными пуговицами, похож на «вечного студента». — Тоже ночую где попало…
— Могу еще трех-четырех взять, — обрадовался Кожемякин.
В глазах Сергеева вспыхнул острый интерес:
— Пять постояльцев? А давайте-ка жить коммуной! Все общее — заработок, харчи, одежка и вечерние беседы по душам. И кто без работы окажется — с голоду не помрет.
И Володя Кожемякин повел товарищей к себе на Корсиковскую, 21. Его распирало от счастья. С ним будет жить не только студент Доброхотов, но и сам Артем! А о коммуне он слышал и от своего друга — Сашки Васильева. Значит, о таком не только в книгах пишут?
СЕКРЕТНЫЕ АЛЬБОМЫ
Федор долго нажимал на кнопку — три длинных условных звонка. Час поздний, но Стоклицкая не должна еще спать.
Щелкнул замок, дверь приоткрылась, и показалось бледное лицо Мины. В руке свеча, сквозняк шевелит язычок пламени.
— Не ждала я тебя сегодня, Артем.
— Есть новости от наших, из-за рубежа?
— Одну посылку получила, да и ту еще не распечатала. Не спит Сережка!
На окнах кабинета тяжелые шторы. Свеча горит слабо, но Стоклицкой все кажется, что свет из ее комнаты виден со двора.
Мина вносит в кабинет таз с водой и протягивает от стены до стены тонкий шпагат. В темном углу человеческий скелет, и гость щелкает его по лбу. Молчит, свидетель!
У окна письменный стол на пузатых ножках, шкафы вдоль стены. На полках медицинские справочники, стеклянные банки и пузырьки. Федор задумчиво щурится. А что, если?.. Тем более, что в аптеке работает Алик, брат мужа Стоклицкой. Но согласится ли Мина? Если охранка докопается — ей грозит виселица.
— Начали? — опускается Мина на корточки у таза. На полу толстые альбомы. — Надень, Артем, фартук!
— Пустяки. Одежка у меня затрапезная.
Стоклицкая с треском раздирает альбом и погружает в таз отдельные листы картона с наклеенными литографиями.
Виды Швейцарии. Женевское озеро, Савойские Альпы на заднем плане. Чистенькие, уютные города со свободными гражданами. Женева… Раньше там печаталась ленинская «Искра», а когда меньшевики после Второго съезда завладели ею, Ленин стал издавать новую газету — «Вперед». Третий месяц большевики России получают ее из-за границы.
Отклеивая картинки и расслаивая картон, Федор извлекал из него мокрые газеты на тонкой бумаге. Досадно — гибнут прекрасные литографии! Особенно хороша «Долина Николайталь с курортом Пермат». На переднем плане разлив синих цветов. Крокусы, что ли? Альпийский луг на фоне заснеженных пиков Юнгфрау или Монблана…
— О чем задумался, Артем? — окликнула его Мина. — Не хочется портить картинки? Мне тоже на первых порах было жалко их. Но ведь надо.
Еще как! Газета «Вперед» — достойный продолжатель старой «Искры». Раскол в партии углубляется, городским комитетом РСДРП в Харькове все еще заправляют трусливые соглашатели. Они вконец развалили здешнее подполье. Чувствуя свою слабость, меньшевики под нажимом рабочих держат в своем комитете Авилова. Он популярен на заводах.
Борис Васильевич Авилов… Отличный агитатор, а вот твердости не хватает. Не верит в классовое чутье рабочего, в его готовность к восстанию. Дескать, их интересует лишь экономическая борьба! И все твердит: «Усиливать раскол в партии, рубить последние концы? Надо искать точки примирения…»
Но в январе и феврале в Харькове забастовало до сорока тысяч рабочих. Сила огромная! И как ни артачился Авилов, Федор сколотил в противовес меньшевистскому комитету группу «Вперед». Так ее назвали в честь новой ленинской газеты.
К ядру «впередовцев» — Артему, студенту Доброхотову, учителю Мерцалову, Авилову (его к этому времени выпустили из тюрьмы), Доре Двойрес и Мечниковой — присоединились многие социал-демократы города, больше молодежь.
Но что за каторжный труд — добывать «Вперед» из альбомов! Федор осторожно расправляет мокрую газету, развешивает ее на шпагате, как белье. К утру она подсохнет. Мина разгладит ее страницы утюгом и сложит в аккуратные пачки. Утром газету раздадут по заводам.
— Мина! — обрадованно шепнул Федор. — «Вперед» за пятнадцатое февраля! Со статьей о созыве Третьего съезда.
— Правда? — живо откликнулась Стоклицкая и, став рядом с Федором, стала читать.
Вдруг шорох за спиной заставил Мину вздрогнуть. Кто-то в прихожей… Неужели она не закрыла за Артемом наружную дверь? Ужас сковал Стоклицкую. Но Федор ничего не замечал.
А кто-то уже взялся за ручку двери. Дверь скрипнула, приоткрылась. По спине Стоклицкой побежали мурашки. Закричать, бежать?
Из уст Мины вырвался тихий стон. Федор удивленно взглянул на Стоклицкую и всем корпусом обернулся к двери.