На пороге тер кулачками сонные глаза пятилетний Сержик.
— Ты чего, маленький, бродишь ночью? — улыбнулся Федор.
Надув губы, ребенок капризно протянул:
— Мама лвет мои калтинки, когда я сплю… дядя Алтем, забели у нее эти книзки. Там лазные звелуски — слоны, обезьянки…
Мина кинулась к малышу, прижала к груди свое сокровище.
— Да что ты, дурашка! Наоборот, мы с дядей Артемом чиним книжки! Пойдем в кроватку бай-бай!
Уложив ребенка и вернувшись в кабинет, Стоклицкая вздохнула:
— Не проболтался бы…
— Чепуха, Мина. Мало ли что лепечет дитя?
— Твоими устами бы да мед пить. — И Мина в сердцах разодрала альбом с картинками швейцарского художника Арнольда Бёклина.
Пейзажи Беклина со сказочными существами чересчур угрюмы и пугают Стоклицкую. Уход от жизни в царство фантастики. Однако картины, населенные очеловеченными тритонами и кентаврами, чем-то нравятся Федору.
— А этот «Остров мертвых»? — протягивает Мина Сергееву литографию. — Небо и деревья словно окутаны траурным крепом. Белые стены домов — как призраки, а окна — глаза привидений. И труп в саване, плывущий в челне к последнему берегу…
— Ну-ну, не раскисай, товарищ Стоклицкая, — усмехается Федор. — Мистика, но ведь написана удивительно! А эти фавны над спящей дриадой?
— Еще приснятся… — сердится Мина и погружает литографию в воду. — Надо написать, чтобы нам больше не посылали газет в альбомах Беклина. Ведь были же транспорты с картинками зверей из зоопарка Гагенбека!
Страх, навеянный Беклином, овладевает Стоклицкой, и она боязливо поглядывает в темный угол, где стоит скелет.
И в эти жуткие минуты из прихожей послышался четкий, как выстрел, звук ключа, вставленного в замок наружной двери. Стоклицкая погасила свечу.
Полиция? Каторги не миновать, если застукают с нелегальщиной.
— В чем дело? — спросил Федор и вскочил.
— Не знаю… Ключ есть только у брата мужа, но Алик пользуется ключом лишь в мое отсутствие. Наверное, жандармы его арестовали и привели.
А дверь уже открылась, в прихожей тихо переговаривались. Федор немного успокоился. Полиция вежливостью не отличается.
— Вильгельмина! — глухо донеслось в комнату. — Ты уже спишь? Это я, Александр. Срочное дело… Я не один. Не пугайся.
Федор зажег свечу и вышел первым.
— Почему, почему без звонка?! — накинулась Мина на деверя.
«Беда… — вздохнул Федор. — Пора Мине дать отдых».
Помощник фармацевта растерянно оправдывался:
— Товарищ только что с поезда. Привез багаж из-за границы. Да ты не бойся — нас не видели!
— Не понял, ничего не понял! — вытирала Стоклицкая слезы. — Разве в моем покое дело? Нарушение правил конспирации. Кто с тобой?
Мешковатый приезжий протер пенсне и представился:
— Дядя Том. — Встряхнул чемодан и шутливо добавил — Гонец со срочным грузом от Саблиной, с инструкциями Владимира Ильича. Извините за ночной переполох! В пути заносы, и поезд опоздал.
— Отложен съезд? — встревожился Федор.
— Напротив, Ленин торопит с выборами делегатов. А ваши меньшевики все еще против съезда?
— «Наши»?! Чтоб им ни дна ни покрышки. Мутят воду!
Все оживились, заговорили вполголоса. Стоклицкая успокоилась и усадила гостя в удобное кресло.
О том, что «Саблина» — это Надежда Константиновна Крупская, Федор и Мина знали хорошо. Но что за птица Дядя Том?
Этой «птицей» оказался Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич. Он прибыл из Женевы в Россию для передачи большевикам опыта пересылки нелегальщины.
И тут же показал, как проще извлекать из альбома газеты:
— Делается это следующим образом…
Вчетвером дело пошло быстрее, и через час они покончили с альбомом. Стоклицкая затопила камин и стала жечь сырой картон.
Покидая квартиру Мины, Федор не забыл о конспирации. Осторожно высунулся из подъезда и оглядел всю улицу.
Легкий морозец выбелил инеем тротуар, но воздух уже дышал близкой весной. И хотя на крышах висели сосульки, небо совсем не походило на зимнее.
Улица пустынна, В эти ранние часы зимнего утра крепко спят самые бдительные шпики. И полиция отсиживается в тепле.
Но когда Федор ступил с крыльца на улицу, ему показалось, что в окне бельэтажа колыхнулась занавеска, а за ней мелькнуло чье-то лицо.
Он украдкой оглянулся, но занавеска уже не шевелилась. Определенно померещилось… Устал до чертиков!
На Корсиковскую Федор Сергеев добрался к четырем утра. Скоро натужно загудит «отец» — паровозостроительный, за ним послушно и остальные заводы. Но вздремнуть еще можно.
Товарищи-коммунары крепко спали. Шестеро на трех кроватях — валетом, двое на полу на убогих тюфячках. Уж так заведено: тот, кто приходит последним, устраивается на полу.
Федор снова обвел глазами квартирантов. Эге, «чужачков» приблудилось! Это бывает… Свежее пополнение. А кого еще нет? Володьки Кожемякина. Да ведь он нынче по городу с Прошей Зарывайко листовки клеит!
И ужин оставили — гречневую кашу, а к ней соленый огурец. Позаботились ребята о своем товарище. С такими с голоду не пропадешь!
Покончив наскоро с едой, Федор присмотрел местечко на полу между Сашей Васильевым и Федей Табачниковым. Прицелился и бросил туда свой латаный кожушок. Выгодно спать в самой середке — тепло!
И он упал на свою овчинку как подкошенный.
«ТЬФУ, АНТИХРИСТЫ!»
Вечер испортил околоточный. Он ввалился в комнатушку коммунаров на Корсиковской совсем неожиданно. Но Федор, словно не слыша бряцанья шашки, продолжал читать:
— «…ученики псковской семинарии предали погребению пса и крестили кошку. Там же, знакомя своих питомцев с правилами богослужения, ректор завел весь класс в алтарь. Семинаристы, помня завет Христа: «друг друга тяготы носите», разделились. Одни легли спать на ризах, а другие спинами заслонили товарищей от взора ректора».
Городовой побагровел и зычно гаркнул:
— Встать, нахалюги! Какую мерзость читаете?
Все, кроме Федора, нехотя поднялись. Он с наигранной печалью пояснил:
— Ноги у меня хворые, ваше благородие… А читаем «Южный край». Газетка харьковская, вполне благонамеренная. Новости презанятные! К примеру: «В Сербии до сих пор не схвачены убийцы короля Александра и его венценосной супруги Драги». Куда глядит ихняя полиция? Наша враз бы навела порядок! Орлы!
Околоточный хотел перебить чтеца, но тот продолжал:
— А в Париже и вовсе удивительное: «Французский палач Дейблер подал в суд на профессора Ферри. Тот обозвал мастера гильотины «озверевшим субъектом», и палач возмутился: «Меня грубо оскорбляют! Я не сторонник казни, но каждому нужно чем-то жить! Я, как и все чиновники, заслуживаю уважения, а меня поносят. И за что? За аккуратное исполнение обязанностей». — Невинно глядя на околоточного, Федор добавил: — Безобразие! У нас бы не позволили оскорблять палачей…
Полицейский вырвал из рук Федора газету.
— Ты что мелешь, говорун? Покажи-ка паспорт! А что, кроме газет, изволите читать?
— Стихи господина Некрасова, сказки — «О царе Ахреяне», «О мужике и генерале», а из сочинений его сиятельства графа Льва Толстого нам по душе комедия «Плоды просвещения». Знамо: учение — свет, а неучение — простота! Охота поумнеть, в люди выбиться… Вот вы, к примеру, унтера достигли!
Возвращая паспорт, околоточный горделиво заметил:
— Достичь дано не каждому. Бывает, много учен, да недосечен! Лучше бы вы, охламоны чумазые, водкой баловались, а не книжками. — И он протянул руку к Александру Корнееву. — Давай свой вид. Тоже грамотей?
Вручив документ, Сашка Рыжий и вовсе дурачком прикинулся:
— Не-е… Куда мне читать да писать! Я этих черных буковок не разумею. Ем только пряники писаные и одно молюсь: «Пророк Наум, наставь мя грешного на ум…» Поможет, ваше благородие? Уж так хоцца!