Парни давились смехом, а унтер, пробуя странички паспорта на язык (если с кислинкой — поддельный), снисходительно молвил:
— А ты, рыжий-красный, за образованностью не больно гонись. Самые-то разумники в тюрьмах гниют да по Владимирке столбы верстовые считают.
— Спасибо за совет, ваше благородие! — воскликнул Сергеев. — Уж так сгодится нашему Петру Спесивцеву. Он давно без работы и не знал, что мог знаниями обогатиться в остроге! Верно — школа бесплатная, харчи казенные.
— Но-но, Тимофеев! — одернул его полицейский. — Не очень чеши своим долгим языком. И что ты за гусь, не пойму!
— Известно, лапчатый. Вода с такого запросто скатывается…
— Я тебя не водой, а вот чем проучу! — показал околоточный свой кулак невероятных размеров, словно специально созданный для мордобития. — Далеко от меня не уплывешь на своих красных лапках.
Ой как не нравилась околоточному эта с виду тихая компания! Ни выпивок, ни веселого разгула с драками, как подобает мастеровым. Только песни поют, да и то непонятные. Правда, однажды сам слышал, как славили патриотическим гимном царя. Кто же они?
«Славили»… Дозорные заранее упредили коммунаров о приближении околоточного к домику, и парни дружно грянули песню, которую сочинил на мотив гимна кочегар Степа Россохатский.
Слов этих околоточный хорошо не расслышал — только мотив, но чуял неладное. Уж очень дерзкие парни! С каждым беседовал, завлекал посулами. Но никто не сказал ничего худого о товарищах. Самый ловкий из них, конечно, Тимофеев… Как прописался на Корсиковке — словно подменили рабочих парней. Глянешь на этого Артемия — по всему фабричный, а заговорит — так и прет из него студент. Сегодня же надо доложить частному приставу!
Городовой удалился, а Федор посуровел.
— Жаль, други мои, а вижу — надо мне убираться отсюда, и немедленно. Не зря фараон зачастил, щупает нас. За себя здесь оставлю Сашу Рыжего.
Неохота парням отпускать Артема. Вся жизнь без него потускнеет. Впрочем, он далеко не уедет — где-то рядом будет.
Иногда коммунары сами себе удивляются. Чем покорил их Артем, в чем его власть над ними? Человек как человек, а только ведет он их за собой, и баста! Как видно, сила его — в огромной вере в будущее, в упрямом стремлении к своей цели. И всем хочется быть такими же — храбрыми, не жалеющими себя ради общего рабочего дела… Артем — пример, достойный подражания.
А у Федора свои мысли, свои заботы. Вот он вышел за ворота домика на Корсиковской и присел на лавочку. Где-то хрипло тявкала собачонка, за ставнями у соседей скучно пиликала гармонь, над заводом Мельгозе краснело черное небо. Выпустили плавку чугуна… Надо идти ночевать куда-то в другое место.
Любой рабочий приютит и не выдаст. А что, если двинуть к Якову Фомичу Забайрачному? Заодно и насчет оружия с ним потолковать. Федор все еще был у кузнеца в молотобойцах. Но не пора ли перейти на нелегальное положение? Время настало горячее…
У меньшевиков провал за провалом, зато «впередовцы» крепнут. Боевую организацию сколотил в Харькове Артем. Конспирация железная! Федор на ней еще в Николаеве собаку съел.
Борьба с противниками созыва Третьего съезда партии показала истинное лицо этих «библейских плакальщиц» — так метко окрестил Сергеев меньшевиков. Они боялись восстания, сомневались в боевом духе рабочих. Однако не желая утратить своего влияния на рабочих, даже послали на съезд делегата. Туда же, в Лондон, от «впередовцев» выехал и Борис Васильевич Авилов — Пал Палыч.
Федор тревожился. Оправдает ли Пал Палыч их надежды? Верно, его уважают на заводах, интеллигенция и студенчество. Но эта склонность к примирению с меньшевиками, примирению любой ценой! Сжился он с ними в их склочном комитете, что ли?
«В конце концов, — успокаивает себя Федор, — большинство проголосовало за Пал Палыча, дало ему твердый наказ. Обязан выполнить!»
Но сейчас Федора волнует иное, не менее важное: дружины, оружие и восстание. Программа партии ясная. На ее выполнение и надо нацелить все внимание харьковской организации. Ядро дружин — пылкие и преданные товарищи с Корсиковки. Там постоянно толчется заводская молодежь, железнодорожники, студенты, реалисты.
И вот этих-то славных ребят меньшевики-комитетчики всячески оттесняли, старались принизить: «Озорники! Толку от них мало… Еще наломают дров и бросят тень на все движение. Пусть подрастут!»
Федора всегда возмущало это недоверие меньшевиков к боевой молодежи, и он давал им гневную отповедь:
— Эх вы! Гасить молодой задор, отвергать опору партии? Да ведь эту горячую силу тотчас же подхватят анархисты или эсеры. А кому практически свергать самодержавие, выходить на баррикады, завоевывать рабоче-крестьянскую власть?
Вспоминая об этом, Федор вернулся к своему решению: не мешкая уйти в глубокое подполье. Пора, пора! Настало время добывать и прятать оружие, готовиться к восстанию и баррикадным боям. А раз так — надо идти к Фомичу Забайрачному. Жилье кузнеца да и сам он вне подозрения у полиции. Заодно и переночевать…
Федор досадливо покачал головой. Зря, совсем зря отвадили коммунары Фомича! Бывало, кузнец заходил к ним на Корсиковку, когда шел проведать своего кума-извозчика — тот жил поблизости, — любил послушать Артема и его молодых товарищей, порой и сам вставлял короткое, но веское слово…
Входя в комнатушку «коммунаров» с ее подслеповатым окном, Яков Фомич снимал картуз и привычно крестился на красный угол. Иконы там не было, и старик обычно злился:
— Заведите, анафемы, образ! Не то сам куплю.
Те лишь посмеивались, а Федор мало преуспел, пытаясь пошатнуть веру старика в бога и святых угодников.
Но как-то в воскресенье кузнец еще с порога увидел в темном углу икону. Осенив себя крестным знамением, Фомич отвесил образу низкий поклон.
— Слава те, господи! Никак, и вы, черти окаянные, людьми становитесь… Выходит, купили иконку-то?
И, благодушно поглаживая опаленную огнем бороду, кузнец стал рассуждать на предмет того, что хорошо бы царствующему дому и богачам-фарисеям понять: нельзя выжимать из людей последние соки и держать их в бесправии. Тогда и рабочие не станут хвататься за оружие.
Так поговорив и не слушая возражений, Фомич направился в угол. Пресвятая дева или сам Иисус Христос?
Парни перемигнулись. Жаль, Артема нет — вот бы посмеялся!
Бережно взяв образ в руки, старик понес его к окну, поближе к свету. Наклонился, глянул — и отшатнулся. Не разглядел сослепу, что Володя Кожемякин нарисовал углем на куске сосновой шелевки мерзкую рожу с всклокоченными волосами, а Сашка Рыжий коряво, но славянской вязью подписал: «Аз есмь бог для старых дураков».
Парни надрывали животики, а кузнец, яростно отшвырнув доску, стал всячески ругать озорников:
— Тьфу, антихристы! Что удумали? Ноги моей больше не будет в этом капище… Гореть вам всем на медленном огне!
С тех пор Забайрачный на Корсиковской не появлялся. Ох и задал Федор взбучку своим коммунарам!
— Не ходит к нам Фомич… Вот к чему привело ваше бездумное дурачество! Старого рабочего потеряли в подпольном кружке.
Парни уныло молчали. Что сказать?
История эта, в сущности, пустяковая, почему-то до сих пор мучила Федора, словно и он был виноват. Его личные отношения с кузнецом на работе почти не изменились. Но Фомич стал суше и говорил лишь о кузнечных делах. А сейчас, сидя за воротами и обдумывая, где бы ему заночевать, Федор снова вспомнил об этой истории.
«Тем более надо идти к Фомичу», — решил Федор и, встав со скамейки, пошел в сторону паровозостроительного завода.
Выйдя на Петинскую, Федор свернул влево. Справа заводской забор, и оттуда доносится лязг металла, пыхтение воздуходувки. Завод днем и ночью скрежетал железом, дышал паром и таращился тысячью зарешеченных окон, порой освещая окрестности красным заревом от литейных печей.