Фрейденберг, поручив мне доработать и усовершенствовать аппарат, уехал за границу, надеясь выгодно пристроить свою станцию для автоматического телефонного соединения. Надо сказать, что то время, которое у меня оставалось после нашей первой съемки до этого момента, не прошло даром. Я подготовил диск с позитивными изображениями скачущих кавалеристов, и теперь они демонстрировались на белой стене мастерской во всей своей красе. Увы, как продлить время съемки и проекции на нашем «снаряде», я так и не придумал. Из-за океана до нас доходили слухи и обрывочная информация об успехах Т.А. Эдисона в конструировании своего кинетоскопа, который работал, используя пленку с изображениями, замкнутую в кольцо. Этот прибор, по-видимому, также был основан на стробоскопическом эффекте, без использования скачкового механизма. Кроме всего прочего, опять-таки, кинетоскоп Эдисона был предназначен только для одного зрителя, который в момент демонстрации находился рядом с аппаратом. Ох уж этот американский индивидуализм!
Ночь на Рождество выдалась на удивление ясной. Ярко светили звезды, обдуваемые свежим морозным ветерком. Дышалось свободно и легко. Иногда даже казалось, что этот ветер проникал в самую глубь души, забирая с собой человеческие грехи и давая новые надежды. Отстояв с Анастасией и старшими детьми Рождественскую службу, мы вернулись домой и тихонько, пока спали наши младшие, принялись устанавливать и украшать нашу елку. Деревянную подставку в виде креста я смастерил заранее, и теперь Николай, укрепив елку на полу, принялся вместе с Ольгой развешивать самодельные игрушки и снежинки. Особенно приятным занятием было прятать в ветвях раскидистой ели конфеты производства одессита Бернгарда Либмана, славящегося своим хлебом и кондитерскими изделиями. На нижние веточки ели вывешивали пряники и спелые яблоки. Эти подарки предназначались младшим членам семьи, что вызывало у них неописуемую радость!
Утром, после праздничного завтрака, мы всей семьей отправились в Александровский сад, где по распоряжению господина градоначальника был устроен большой каток для всех желающих. Народ катался, падал и смеялся. Одесса ликовала, празднуя Рождество Христово!
Праздники шли своим чередом, с яркими огнями по вечерам и веселой музыкой днем, а я начал собираться в Москву. Белокаменная ждала меня 9-го января. Прежде всего, надо было упаковать аппарат, изготовленный по заказу Любимова. Я попросил своих учеников немного отдохнуть от праздников и сделать для нашего «снаряда» соответствующий его рангу деревянный ящичек с ручками для удобства перевозки. Ребята, как всегда, постарались на славу. В результате сверкающий латунными и бронзовыми деталями «снаряд для анализа стробоскопических эффектов» был уложен в свой ящичек из полированного дуба с медными накладными уголками на крышке.
Наступило Крещение Господне 1894-го года. Еще вчера я собрал свой небольшой чемоданчик с личными вещами и теперь наслаждался свободным временем, оставшимся перед поездом. Я вспоминал свою первую поездку в Москву, в далеком 1872-ом. Тогда еще юного харьковского парнишку-подмастерья поразил огромный, по моим меркам, город: площади, широкие проспекты, многоэтажные дома и уйма народу. С первых моих шагов по Москве я встретил море людей, куда-то постоянно спешащих. Эта картина напоминала муравейник, из которого то выскакивали, то возвращались люди, неся свои вещи и спеша по своим делам. Первая мысль у меня была – не потеряться. Но через несколько дней я освоился, проложив, так сказать, собственный фарватер. И вот, сейчас я с нетерпением ждал момента опять погрузиться в это людское море, плавая по волнам бурных научных дискуссий и споров.
На семейном обеде, устроенном Настенькой по поводу моего отбытия, присутствовали все дети, Михаил с Володей и тушеный гусь. Надо сказать, что, независимо от времени года, одесситы очень любили птицу, которая составляла конкуренцию разнообразной морской фауне, в изобилии продававшейся на рынках и в магазинах города. Звучали тосты и пожелания, а я уже мысленно находился далеко, прокручивая в голове раз за разом сценарий своей презентации.
Глава 16
Москва
Подъезжая к Москве, я вспомнил строки В.Г.Белинского: «О, Москва, Москва! – жить и умереть в тебе, белокаменная, есть верх моих желаний. Признаться, брат, - расстаться с Москвою для меня все равно, что расстаться с раем».
Что же это был за рай такой? Москва второй половины XIX века – это огромная торговая площадь. В магазинах на Кузнецком мосту, в Столешниковом переулке и на Петровке торгуют товарами французскими и голландскими, немецкими и даже китайскими. На Сухаревской и Смоленской площадях открыты огромные блошиные рынки, где можно купить все, что душа только пожелает.