Примечательно, что Александр II с речью о необходимости отмены крепостного права обратился 30 марта 1856-го года именно к московским дворянам, приветствовавшим его в Благородном собрании.
И вот, теперь в Колонном зале этого поистине исторического здания с 3-го по 11-е января был открыт съезд ученых и врачей. Председателем съезда был избран Климент Аркадьевич Тимирязев, заместителем – Андрей Николаевич Бекетов. Редакционный комитет возглавил И.М. Сеченов, членами были Столетов и Вернадский. Московский университет, несомненно, главенствовал на этом съезде. Тимирязев открыл съезд речью «Праздник русской науки». Всеми уважаемый Климент Аркадьевич, как всегда, говорил горячо и искренне, воодушевляя ученых на их подвиги… Тимирязев взошел на кафедру. Когда аплодисменты стихли, он так начал свою речь:
– Физико-математическому факультету и Совету Московского университета угодно было предоставить мне высокую честь приветствовать естествоиспытателей и врачей, собравшихся к нам на этот праздник русской науки… Я говорю: «…праздник русской науки» – и думаю, что в этих словах лучше всего выражаются главный смысл и значение таких собраний!
За спиной председателя IX съезда в огромной золотой раме стоял во весь свой рост и во всем своем богатырском сложении император Александр III. Делегаты ожидали обязательных верноподданнических заявлений. Тимирязев заговорил о празднике науки, да еще русской науки. Слушатели были захвачены удивлением и любопытством.
Коротко остановившись на значении съезда, Тимирязев перешел к главному моменту своей речи:
– Но я назвал наше собрание не только праздником науки, но и праздником русской науки, и уверен, что эта оговорка нуждается в разъяснении… Мне кажется, что личность первого русского ученого Ломоносова с его двоякою плодотворною деятельностью была как бы пророческой. Его деятельность как бы наметила те два пути, по которым преимущественно суждено было развиваться русской мысли и ранее всего принести зрелые плоды. Кто были те русские люди, которые заставили уважать русское имя в области мысли и творчества? Конечно, прежде всего, художники слова, те, кто создал этот «могучий, правдивый и свободный русский язык», одно существование которого служит «поддержкой и опорой в дни сомнений и тягостных раздумий». Это, прежде всего, Пушкин, Гоголь, Тургенев, Толстой, а после них на первом плане, конечно, представители того точного знания, которое нашло себе первого, страстного, неутомимого представителя в первом творце русского языка…
Развивая мысль о «пророческой» личности Ломоносова, Тимирязев дал классическое определение особенностей русского творческого характера, русской научной мысли.
– Едва ли можно сомневаться в том, – говорил он, – что русская научная мысль движется наиболее естественно и успешно не в направлении метафизического умозрения, а в направлении, указанном Ньютоном, в направлении точного знания и его приложения к жизни. Лобачевские, Зинины, Ценковские, Бутлеровы, Пироговы, Боткины, Менделеевы, Сеченовы, Столетовы, Ковалевские, Мечниковы – вот те русские люди, повторяю, после художников слова, которые в области мысли стяжали русскому имени прочную славу и за пределами отечества!
Отметив, что отставание от Запада в России идет только в изучении собственно своей страны, ее флоры и фауны, климата и географии, Тимирязев справедливо указывал:
– Не в накоплении бесчисленных цифр метеорологических дневников, а в раскрытии основных законов математического мышления; не в изучении местных фаун и флор, а в раскрытии основных законов истории развития организмов; не в описании ископаемых богатств своей страны, а в раскрытии основных законов химических явлений – вот в чем главным образом русская наука заявила свою равноправность, а порою и превосходство…
Громкими аплодисментами отвечали слушатели на это заявление.
Последующую часть приветственной речи Климент Аркадьевич посвятил неразрывной связи чистой науки и практических ее приложений, а касаясь злободневного вопроса о витализме, привел выдержку из академической речи физика Больцмана: «Если меня спросят, как я назову девятнадцатый век — веком железа, пара или электричества, – я, не задумываясь, отвечу: нет, я назову его веком механического объяснения природы и веком Дарвина».
– Итак, – сказал Тимирязев в заключение, – если тот век, в котором мы живем, принадлежит естествознанию, то этот день принадлежит русскому естествознанию – той у нас отрасли науки, в которой русская мысль всего очевиднее заявила свою зрелость и творческую силу! Именем Московского университета приветствую вас на этом празднике русской науки!