Постепенно я начал узнавать подробности о том, как был создан «синематограф» и как он работал. Я не знал, стоило ли доверять этой бульварной прессе, но пока другой информации у меня не было. На вопросы корреспондентов газет о том, как к ним пришла мысль о создании их аппарата, они отвечали:
«Сам принцип мы заимствовали из швейной машинки, где ткань также перемещается рывками после каждого стежка. Кроме того, мы оснастили свой аппарат обтюратором — заслонкой, перекрывающей световой поток во время перемещения пленки. Именно благодаря обтюратору зритель не видит смены изображений и не ощущает движения пленки…»
Да, я был прав! Их изобретение было бы невозможным без механизма прерывистого движения! Я начал успокаиваться, понимая, что наши расчеты с профессором Любимовым были верны; и теперь, пусть и не нами, съемочный и проекционный аппарат был создан и начал свою, уже коммерческую, жизнь. Меня еще интересовали конкретные детали механизма изобретения братьев Люмьер, и особенно результат съемок на экране, но это уже был попутный интерес и не более.
Окончательно мое любопытство по этому вопросу было удовлетворено рядовым летним днем 23-го июля этого же года. В этот момент мы с семьей, как и обычно, начали подготовку к поездке в Окоп на летний отдых. Утренние газеты извещали о приезде в Одессу нашумевшего в Европе, Санкт-Петербурге и Москве «синематографа Люмьеров». Я прочитал это сообщение совершенно спокойно, но решил пойти и посмотреть, чем же они, эти Люмьер, так завораживают публику. Я попросил Николая сопровождать меня, так как Настенька занималась немного приболевшим Сашей, а Ольга хлопотала по хозяйству, помогая маме.
И вот, доехав до Александровского парка, мы отпустили извозчика и направились к помещению ресторана, расположенного на его территории. Люди уже собирались посмотреть на столичную диковинку, шумно о чем-то споря и переговариваясь. Купив два билета, мы заняли свои места недалеко от аппарата, стоящего чуть выше центра зала, в аккурат в проходе между двумя рядами стульев, приготовленных для зрителей. Прибор расположился на стойке чуть ниже роста человека, так чтобы механик мог свободно обслуживать его. Через несколько минут погасили свет, и на белом полотне экрана ожили картинки, снятые во Франции. Охи и ахи впечатлительных одесситов и одесситок продолжались все время демонстрации, которое заняло чуть больше получаса. Показывали «Прибытие поезда на станцию Ла Сьота», «Выход рабочих с фабрики Люмьер», «Кормление ребенка» и комедию «Политый поливальщик». Другие подобные сюжеты я просто не запомнил. Мой интерес привлекли изображения с технической точки зрения. Действительно, пленка довольно высокого качества фотографической эмульсии передавала контрастное изображение, хорошо проработанное в деталях, и ничем не уступала современным фотопластинам. Гибкий, прочный и прозрачный материал – целлулоид – был изобретен в Европе и сразу же был взят на вооружение американской фирмой Джорджа Истмена «Eastman Kodak». Это был очень удобный для целей фотографии, а теперь и синематографа, долговечный материал, выдерживающий необходимые нагрузки при съемке и проекции. Длительность этих сюжетов доходила до 50-ти секунд и, естественно, давала возможность зрителю понять, что в нем происходит. Этого-то нам и не хватало в нашем кинетоскопе.
После окончания сеанса я подошел к механику и представился. Он вежливо поздоровался со мной. Попросив его открыть аппарат, я несколько минут разглядывал механику этого устройства. Ничего нового, кроме одной детали, я для себя не открыл. Это была вилка – грейфер, которая захватывала за перфорационные отверстия пленку и продвигала ее от кадрового окна, сменяя один кадр на другой. После смены кадра эта вилка отходила назад, отпустив пленку, и в этот момент происходило экспонирование кадра новым изображением. Грейфер возвращался в верхнее начальное положение и, подцепив пленку, опять передвигал ее на один кадр. И так – кадр за кадром, со скоростью 16 кадров в секунду.
Я предложил представителю Люмьер поужинать с нами в ресторане, подозревая, что он не откажется, а я буду иметь возможность расспросить его обо всех нюансах этой техники. Он любезно согласился. Это был последний сеанс, и было уже очень поздно, но ресторан еще работал. Мы, удобно усевшись за уютный столик, где когда-то мы сидели с профессором Любимовым, начали беседу. Знание языков мне давалось не так хорошо, как математика и физика, но все-таки общаться по-французски я мог.