VII.
Через три дня Евгений Васильевич велел Гаврюшке заседлать своего любимаго иноходца. -- Ты поедешь со мной,-- коротко заметил он. -- Куды ехать-то?-- озлобленно спрашивал верный раб. -- А вот увидишь... Знаешь, что я не люблю глупых вопросов. Дело было утром; значит, барин собрался не в ближний путь, и Гаврюшка имел полное основание считать себя обиженным. Евгений Васильевич позавтракал, против обыкновения, очень рано и торжественно облекся в синюю куртку и такия же рейтузы: это был его специальный костюм для верховой езды. Когда-то он ездил недурно, как ездят в манежах, а теперь опустился и держался в седле мешковато. Впрочем, на иноходце может ездить всякий, и для этого не нужно никакой науки. -- Куда его чорт понес?-- соображал Гаврюшка, следуя за барином на горбоносом и "раскостном" киргизе с поротым ухом. А барин ехал по промыслам, вверх по течению Чауша. Он сделал легкую остановку у новых работ, где сносили верхний пласт для новаго "разреза", и вызвал десятника. Около сотни приисковых таратаек, как мухи, расползлись в глубокой земляной выемке, спускавшейся уступами. Собственно "постель", т.-е. золотоносный песчаный слой, начиналась в третьей сажени. Евгений Васильевич прикинул на глаз сделанную за неделю выемку и нахмурился. Десятник его надувал. -- Ты у меня смотри, сахар!-- пригрозил Евгений Васильевич вороватому десятнику, вытянувшемуся перед ним без шапки. -- Что вы, Евгений Васильич... Да сейчас с места не сойти, ежели что...-- бормотал десятник, встряхивая головой.-- Уж, кажется, стараемся... -- Хорошо, хорошо, поговорим после... Гаврюшка, стоя за барской спиной, закрыл свою пасть ладонью, чтобы не расхохотаться. Ловко десятник влопался... Подтянет ужо его Евгений Васильевич. Узорил всю механику... Орлиный глаз у Евгения Васильевича: как взглянул, так все плутовство и увидел. -- Я поговорю с тобой,-- повторил барин, давая поводья иноходцу. Когда Евгений Васильевич повернул по дороге к Дувану, для Гаврюшки сделалось ясно, куда они едут. Конечно, на Трехсвятский, за семь верст киселя есть. На худой конец, верст двадцать пять будет. Потом Гаврюшка ужасно встревожился: опять приходилось ехать мимо проклятаго места. Пожалуй, и двух зараз укокошат... Конечно, барин смел, да и спиртоносы охулки на руки не положат. Сильно трусил Гаврюшка, однако проехали Дуван благополучно. Хоть бы треснуло что в стороне, а Евгепий Васильевич в самом опасном месте, переехав Чауш, остановил лошадь и, не торопясь, закурил папиросу. -- Форси, форси, деревянный чорт!-- ругался про себя Гаврюшка, сежившись в седле, как грешная душа.-- Как раз гостинец прилетит... Целый час Гаврюшка испытывал сильную дрожь в спине, пока ехал по болоту к Синюхе. В одном месте он даже припал к лошадиной шее по воровской привычке, когда впереди послышалось быстрое шлепанье ног, и затем звуки замерли. Очевидно, навстречу шли спиртоносы и бросились с дороги в сторону, как вспугнутый тетеревиный выводок. -- Евгений Васильич... слышали? Барин даже не удостоил ответа, что уже окончательно обозлило Гавртопику. Теперь "купленый вор" уже ничего не боялся и даже желал, чтобы спиртоносы хорошенько пугнули хвастливаго барина. "Поглядел бы, как ты лататы задал",-- думал Гаврюшка на своем воровском приисковом жаргоне. Вот и подем на гору Синюху,-- опасность осталась позади. Лошади бодро начали подниматься на кручу. Солнце ярко освещало все шире и шире развертывавшуюся горную панораму. Гаврюшке как-то вдруг сделалось совестно за свою заячью трусость. Ведь вот барин, он глазом не повел... Удалый барин, нечего сказать. Вот и перевал через Синюху. Евгений Васильевич остановился, чтобы дать лошади раздышаться. Гаврюшка из вежливости отехал в сторонку, чтобы раскурить свою трубочку-носогрейку, которую носил за голенищем. -- Короткая у тебя душонка, Гаврюшка,-- заметил барин, подбираясь л седле.-- Ку, признайся, сильно трусил, когда по болоту ехали? -- Я?.. трусил?.. Еще не родился тот человек, котораго Гаврюшка бы струсил. Самого добрые люди боятся. -- А зачем за лошадиную шею давеча спрятался? Ах, ты... Гаврюшка даже покраснел. Он был уничтожен. И как это барин мог видеть? Ведь на спине у него глаз нет. До Трехсвятскаго осталось верст пятнадцать. Дорога шла под гору, и лошади, привычныя к горным тропам, пошли ходкой рысью. Евгений Васильевич подтянулся в седле и любовался картинами горной дороги. Хорошо здесь летом, точно в парке,-- именно этим сравнением барин и подумал и даже вздохнул, припоминая далекое прошлое, когда он катался на настоящей английской лошади по настоящему парку, в обществе настоящей амазонки. В сущности говоря, природа без женщины не имеет даже смысла, как красивый цветок без аромата. -- А Марѳа-то Семеновна того...-- неожиданно заговорил Гаврюшка, болтая локтями в такт скакавшей лошади. -- Чего? -- А вот это самое, Евгений Васильич... Может, вы заприметили ейную племянницу, Капитолину Михевну. Она, значит, Марѳа Семеновна, держит ее в черном теле, а Трехсвятский-то в полном праве у Капитолины Михевны. Конечно, она на девичьем положении и ничего не понимает... -- Как так?-- изумился барин и даже приостановил лошадь.-- Какое полное право может быть у Капочки? -- А вот такое!.. Я-то это самое дело вот как хорошо знаю. В лучшем виде... Значит, еще когда родитель Капитолины Михевны, Михей Зотыч, были в живности, так при мне и заявку на Трехсвятский делали. Как же, вот как сейчас его вижу... Их было два брата -- старший Абрам Зотыч, а Михей Зотыч меньшак. Ну, Абрам-то Зотыч в степи гурты гонял и золотом не любопытничал, а Михей Зотыч даже очень был подвержен золоту. Замашка эта самая у него была... Ну, когда пали слухи, что на речке Каменке старатели обыскали жилу, он сейчас туда и сейчас старателям отступного, и заявку на себя сделал. Вот и вышел Трехсвятский прииск... Оченно хорошо все помню, потому как тогда одного спирту переносил старателям и не сосчитать сколько!.. Недели с три пировали... -- Ну, а как же прииск очутился у Марѳы Семеновны? -- Опять-таки все на моих глазах было, Евгений Васильевич... Значит, Михей-то Зотыч вдовел уже который год, а Капитолина Михевна были еще совсем махонькой девчонкой. Из-за нея он и во второй раз не женился... Ну, а потом дело это самое обставил, Трехсвятский себя оправдал вполне, и Михей Зотыч вошел в большие капиталы, а только все как будто тосковал. Все есть, а мил-сердечна друга нет... Ну, с