III.
Солнце спускалось за Синюху. С гор потянулись длинныя тени. Чауш похолодел. Наступали летния сумерки, драматизированный момент борьбы света и тьмы. Некоторые недостатки горнаго пейзажа, происхождение гетеры к зависело от неугомонной пытливости приисковаго духа, именно плешины вырубленнаго леса, целыя площади разрытой земли, громадные отвалы перемывок и т. д.-- все эти недостатки теперь драпировались синевой горной дали, речным туманом и блуждающими вечерними тенями, точно какая-то заботливая материнская рука прикрывала грехи своих блудных детей, искавших золота везде. Итак, солнце спускалось с какой-то торжественной грустью, точно закрывалось всевидящее око. Евгений Васильевич шагал по своей террасе, заложив руки за спину. Его немного разстроила сцена с Гаврюшкой, именно ему неприятно было еще раз убедиться в черной неблагодарности этого лукаваго раба. Кажется, уж он все для него делает, даже больше того, на что сам имел право, а лукавый раб швыряет подарки чуть ему не в лицо. -- Ведь какая нервная каналья!-- вслух думал Евгений Васильевич, припоминая Гаврюшкины слезы. С другой стороны, Евгением Васильевичем овладело именно вот в такия летния сумерки какое-то гнетущее тоскливое чувство. Никакой определенной причины не было, а тоска сосала и сосала. Евгений Васильевич по целым часам ходил по террасе и разсматривал все одну и ту же картину. Вон в глубине синела зубчатая стена гор, потом тянулась болотистая равнина, на первом плане -- изрытая площадь прииска. Кое-где дымились огоньки у старательских балаганов. В стороне от дороги попыхивала паровая машина,-- из-за большой свалки так и взлетали кверху кубы белаго пара. Дневная суета теперь сменилась отдыхом, и работала только машина, откачивая воду от разреза. Где-то лаяла собака, устало и сонно, чтобы показать свое собачье усердие; где-то слышалась песня, то замиравшая, то поднимавшаяся. Пел женский голос, вытягивая какую-то унылую мелодию. Вот эта песня сейчас и нагоняла тоску на Евгения Васильевича. Зачем она поет, эта неизвестная приисковая дама? О чем поет?.. Вероятно, и у ней свое бабье горе, своя тоска... Ах, скучно в такие вечера!.. Разве это жизнь, в этой лесной трущобе... Еще днем, пока идет промысловая суета, ничего, а вот вечером скучно. Главное, впереди все такия же сумерки, без конца... -- И это жизнь!.. Тут взвоешь, как цепная собака... Приисковая квартира управляющаго состояла из двух комнат: столовой и кабинета. Кабинет служил и спальней и гостиной. Столовая была обставлена, как следует быть настоящей столовой, а в кабинете проявлялась очевидная привычка хозяина к роскоши. Постель всегда была убрана с большими претензиями: белоснежныя подушки, белоснежное покрывало, на стене бухарский коврик, у кровати медвежья шкура. Большой письменный стол был заставлен ненужными безделушками, портретами в изящных рамах и книгами в изящных переплетах. В углу стоял турецкий диванчик, перед ним круглый столик с альбомами. За кроватью, в углу, помещался мраморный умывальник, заваленный всевозможными косметиками. На особой полочке на стене были разставлены в трогательном порядке флаконы с духами, одеколоном и разными туалетными специями. Из этого беглаго описания обстановки кабинета можно было заключить, что хозяин отличался большой чистоплотностью и жаждой комфорта. Служащие, приезжавшие с других промыслов, могли только удивляться невиданной роскоши. Они, как дети, разсматривали каждую безделушку и в большинстве случаев даже не могли догадаться об истинном ея назначении. Особенно их занимал туалетный столик. Самые вежливые хихикали в кулак, когда Евгений Васильевич обяснял им назначение пуховки для пудры, целой системы щеток и щеточек для волос, бороды, усов и ногтей, щинчиков, палочек, мудреных специй, придававших коже матовую белизну и блеск. -- Ох, уморил, Евгений Васильич!-- просили пощады приисковые волки, по неделям не умывавшие ни рук ни лица.-- Вот бы показать нашим бабам... Уморушка!.. Евгений Васильевич только пожимал плечами, выслушивая эти дикия речи. Настоящие дикари, не имеющие даже приблизительнаго понятия о цивилизованном существовании, и очень жалкие дикари. Их приводила в немой восторг каждая блестящая безделушка. Но всех забавнее в этом отношении был Гаврюшка, считавший барина прямо повихнувшимся. Нужно было видеть, с каким глупым лицом он каждое утро убирал кабинет, что было его прямой и главной обязанностью. Гаврюшку ставило в полное недоумение существование таких вещей, как умывальник. Ну, для чего умывальник, когда можно было вымыть рожу прямо из ключика или к кухне над лоханкой? А уж для чего барин обсыпает рожу мукой, потом трет ее разными составами, чистит зубы пятью порошками, пилит ногти пилой -- этого Гаврюшка не мог одолеть и следил за всеми операциями, какия проделывал над собою барин, с таким видом, как смотрят на сумасшедших. Потом он отводил душу уже на кухне, в обществе кухарки. Гаврюшка даже вымазывал свою рожу настоящей мукой, показывая наглядным путем, что делает барин. Да, солнце заходило, и Евгений Васильевич испытывал свое гнетущее тоскливое настроение. Вот уже оно скрылось за Синюхой, и разом вся картина потемнела, точно ее задернули флером. Предметы начинали принимать фантастическия очертания. И как быстро менялась картина, с каждой минутой. И на террасе почти уже совсем темно, но Евгений Васильевич не требовал огня. Пусть будет темно, как у него на душе. -- Барин... а барин...-- послышался голос где-то в темноте. -- Кто там? -- Да я, Гаврюшка... -- Ну, что тебе понадобилось? -- А я, значит, письмо забыл... От Марѳы-то Семеновны письмо я в шапке вез, а другое за пазуху спрятал. -- Какое письмо? -- Ну, то самое, значит, которое мне Никешка дорогой отдал. Он из городу ехал, встрел меня и говорит: "вот твоему барину письмо". Ну, я его и привез, а потом и забыл, потому как скинул твою-то дареную одежду, а письмо было за пазухой. Стряпка уж потом в куфне его на полу нашла... -- Ах, ты, мерзавец, Гаврюшка!.. -- Вот теперь ты правильно, Евгений Васильич: вся моя неустойка. Гаврюшка вышел из темноты только после этих предварительных переговоров и подал барину узкий конверт, смятый и покрытый грязными пятнами. Евгений Васильевич даже вздрогнул, по форме конверта угадав, от кого могло быть письмо. Он бросился с письмом в свой кабинет, дрожавшими руками зажег свечу и с какой-то жадностью принялся перечитывать адр