— У этой девушки сегодня день рождения, — коротко и исчерпывающе объяснил Слава.
Все радостно приветствовали меня, и я была усажена за стол между теми двумя господами, которые только что говорили о Скрябине. У меня наперебой стали выяснять, что я намереваюсь пить. Я выбрала «текилу санрайз», потому что её заказал Мирослав.
— Но простите, я вас прервала, — сказала я, чувствуя, что неожиданное всеобщее внимание меня смущает, соседнему господину, который назвался Виталием. — Вы ведь что-то говорили до того, как начать меня угощать.
— Я? Что?
— Что-то о семи нотах.
— Да. Я говорил о том, что музыка — и хорошая, и плохая — состоит из семи нот. Всё просто. — И он выжидающе уставился на меня.
— А как вы отличаете хорошую музыку от плохой?
Виталий очень внимательно окинул меня взглядом, а господа на противоположной стороне стола занялись каким-то разговором о дорогах и сцеплении.
— Вот скажите, что сейчас играет? — осведомился у меня Виталий, кивнув абстрактно в сторону барной стойки.
Я прислушалась и, не в силах сдержать радостную улыбку, ответила:
— Pink Floyd.
— Не просто Pink Floyd, — важно поправил меня Виталий, — а Dark Side Of The Moon. Что вы чувствуете, слушая эту музыку?
— Как будто жизнь, которую мы знаем — лишь одна картинка, настоящая жизнь бесконечна, а все мы — бессмертны.
— Вот видите, как вы замечательно ответили на ваш вопрос.
Я смущённо посмотрела на него.
— Я была бы не против, если б и вы на него ответили.
— Музыка в любом виде есть оружие. Хорошая музыка — это музыка, которая умиротворяет душу, заставляет чувствовать прилив сил, придаёт нам стремление совершить что-то прекрасное — иными словами, созидает. Плохая, ничего не значащая — разрушает. Хорошая музыка всегда даёт возможность найти выход из хандры, плохая — ослабляет и вгоняет в хандру ещё глубже. Хорошая музыка — это стимул мыслить, а плохая предоставляет прекрасную возможность обходиться без мышления вообще. Вся проблема в том, что в музыке, которую слышат наши уши, действительно только семь нот — а в том, что слышит сердце, их гораздо больше. Когда одна и другая гамма попадают в ассонанс, музыка и становится хорошей. Вот они сегодня сказали, что я сыграл Скрябина лучше Скрябина, — продолжал Виталий, обращаясь теперь уже к своим товарищам слева от меня. — Но на самом деле это невозможно, потому что Скрябин хорош только тогда, когда он — Скрябин, именно в этой конституции и с этой душой. Я же, пользуясь атмосферой и общим состоянием, позволил себе небольшую импровизацию, которая попала как раз в эту самую атмосферу. Поэтому они так и сказали. Но ни в один другой день ни на одном другом концерте это бы не прокатило.
И он залихватски опрокинул в себя половину стакана с виски, закончив таким прозаическим способом собственную лекцию.
Друзья на этот раз не стали с ним спорить — они были заняты заинтригованным разглядыванием меня и время от времени бросали нетерпеливые взгляды на Мирослава. Похоже, его давно тут ждали.
Мирослав как раз в это время закончил беседу со второй группой, обсуждавшей сцепление, пригубил свою «текилу санрайз» и посмотрел на меня, спокойно улыбаясь глазами.
— Виталий — музыкант, солирует в концертном зале Мариинского театра, — сказал он, словно подытоживая состоявшееся знакомство. И продолжил, отдавая дань другим своим товарищам по кругу: — Михаил — художник-пейзажист, Костя — ассистент преподавателя на кафедре физики в СПбГУ, Рустам танцует рок-н-ролл, Макс — байкер.
Поймав сдержанный и одновременно пронизывающий взгляд последнего, я неожиданно пришла к мнению, что все названные занятия — за исключением разве что ассистента преподавателя физики и солиста Мариинского театра — были своего рода лицевой картинкой на обложке книги, за которой могло скрываться что угодно — от библиотекаря до руководителя риэлтерской конторы.
Мирослав, закончив представление, перешёл к активной беседе, моментально стянув на себя всё внимание собравшихся, и вскоре все пятеро бурно обсуждали какие-то мало понятные мне материи, в то время как сам Мирослав, потягивая свою текилу и закусывая её мясной нарезкой, молча и внимательно следил за ходом разговора, время от времени вставляя комментарии, которых, казалось, от него все ждали. После этого наступал новый виток обсуждений, в ходе которого все выступали сольно и хором, говоря и рассказывая разные вещи, но при этом то и дело ловили взгляд Мирослава, убеждаясь, что он следит за рассказом и готов предоставить рецензию.
С течением всего этого застолья мне стало необыкновенно хорошо. Незнакомые и мало понятные мне люди с такими разными наклонностями постепенно стали казаться мне чертовски привлекательными, а то, что они рассказывали — удивительным и захватывающим. Каким-то шестым чувством я понимала, что для них эти истории были не более чем логичной и понятной действительностью, и поэтому я боялась встревать в разговор, чтобы не выдать, насколько была ошеломлена.