И я решила делать это хорошо.
Я не сразу нашла подходящую студию, но в конце–концов у меня все получилось. Небольшое полуподвальное помещение с арками из красного кирпича и мягким освещением. По–своему даже уютное. Хороший педагог, не лезущий в душу – просто помогающий сделать так, чтоб было красиво.
Там я познакомилась с человеком, навсегда изменившим мою жизнь.
Я сказала уже, что полностью исключила из жизни друзей, и я не лгала. Люди не были мне интересны. И он поначалу не интересовал меня как человек.
Меня заинтересовало его творчество.
Сперва я долго приглядывалась к его загадочным картинам в синих тонах. Они раздражали меня, и я сама не понимала, почему. Потом поняла – я завидовала. Он мыслил настолько отлично от всех, кого я до этого знала, что это привлекало.
Я ставила свой мольберт позади него и смотрела, как он творит.
А однажды, когда я шла пешком до метро, он меня догнал. Я всегда ходила быстро, размашисто, мама меня ругала и говорила, что у меня «походняк как у мужика», но я ничего не могла с собой поделать. И не хотела, если честно.
А он шел так же.
Некоторое время мы молча шли рядом, а потом он вдруг сказал: «Надо же, впервые встречаю человека, который ходит быстрее меня».
«Это я еще на каблуках» – ответила я.
Так и повелось, что после занятий мы шли вместе.
Не думай, он не нравился мне физически. Он был невысокий и слишком худой. Нос у него был слишком длинный, а волосы невыразительно русые. Иногда я смотрела на него и думала: «Какой гадкий мальчик». Но, понимаешь, когда изо дня в день идешь с кем–то до метро, поневоле начинаешь разговаривать. И мы говорили.
Он был умен. Я, со своим бухгалтерским образованием, не смыслила ничего в темах, о которых он рассуждал. Он говорил о психологии, психоанализе, даже эзотерике. Мне, чуточку окунувшейся в мир искусства, он рассказывал об истории возникновения пейзажа, о пленэре, об импрессионистах, пуантилистах, сюрреалистах… Говорил, что Моне был гениален, но больше всех он уважает Сезанна – за настойчивость и целеустремленность. Что его бесит, когда Ван Гога считают пустышкой с придурью, ибо работы его осмысленны. Сетовал, что простой люд ничего не понимает в Кандинском…
Это был другой мир, и он открывал мне его. Я словно заглядывала за кулисы театра, видела подноготную пьесы, что играли без меня.
У него были совершенно отличные от моих вкусы. Я любила итальянскую кухню. А он ел в каждой забегаловке, показавшейся ему более или менее любопытной. Мне казалось, что спорт должен быть частью жизни каждого. А он говорил, что в спортзале чувствует себя хомяков в колесе, и ему пофиг, если он плохо выглядит.
Я смотрела на его лицо – оно всегда было каким–то… самодовольным – и думала, что зря он слишком высокого о себе мнения.
В один из совершенно обычных дней он остановился, метров на триста не доходя до входа в метрополитен.
– Я пойду перекусить, – сказал он.
А я, неожиданно для себя, спросила:
– Куда?
– В Тан Жен. Китайский ресторан на Гороховой.
И я снова спросила:
– А можно с тобой?
– Пошли.
Мы говорили. Точнее, больше он говорил, я слушала. Мне казалось, когда я говорю, ему неинтересно, а все, что я произношу – наивно. Он уверял в обратном: что ему интересно со мной, но мне казалось – он лжет. Я не чувствовала никакого интереса с его стороны.
Мы говорили об отношениях. О его отношениях с бывшей девушкой, и мне показалось – он все еще любит ее. Они глупо расстались, и я посчитала своим долгом обратить его внимание на этот факт.
– Слишком много воды утекло, – сказал он и свернул разговор.
Мы начали ходить ужинать вместе. Это было редко, но я стала ловить себя на мысли, что уже жду этого, предвкушая интересную беседу и еду, которая пришлась мне по вкусу.
Ты ел когда–нибудь салат из острой говядины? А стоит…
Он мне никогда не писал. Лишь один раз, рассуждая об автомобилях, прислал какую–то фотку, и на этом все. Хотя в социальных сетях он сидел.
Ты понимаешь? Я уже за этим следила.
Потом в нашей студии была выставка. Я выставляла две картины: два пейзажа с мелкими фигурками людей. Мне они не казались чем–то особенным, и я была удивлена, когда ко мне подошел хозяин нашей мастерской.
– У тебя хорошие картины, Таня, – сказал он. – Знаешь, сейчас в мире очень много красивых картин. Но мало добрых. А твое искусство доброе.